вдруг понял, что летать не должен?
Я нервно схватилась за свой артефакт, выпутала его из ворота платья, прислушалась к току силы, к мерному сердцебиению слов.
— Нет, — сказал Арден, как-то поняв. — Я всё ещё тебя не чувствую.
К его чести, — в голосе почти не слышалось разочарования.
xxxv
Амрау — крошечный городок, даже по меркам консервативных двоедушников Леса, привычных к тому, что зверям — особенно крупным, — требуется простор.
До Огица я бывала и в столице, и в нескольких городах, которые считаются в Кланах крупными, в том числе в портовом Тиб-Леннау, насквозь пропахшем рыбой и дымом крупнейшего на материке пивного завода. Там дома жались друг к другу, почти не было дворов, а под табличкой «городской парк» скрывался жалкий скверик на три берёзы, и у приезжих в этих условиях быстро развивалась клаустрофобия. Приграничный Огиц, выстроенный больше по задумке колдунов, чем двоедушников, был и того теснее.
Потом я, конечно, привыкла. И к многоэтажным домам, и к улицам без единого клочка травы, и к чисто декоративным клумбам, устроенным по моде лунных. В Огице жило больше ста тысяч людей, и это только по официальной переписи. Нет никаких шансов знать Огиц до последнего угла.
А вот Амрау — это совсем другое дело.
Я не была там шесть лет, но когда Арден раскатал на ковре карту с какими-то ему одному понятными пометками, узнала его сразу: до последнего двора, до последнего переулочка.
Как и многие города в этой части Леса, Амрау вырос вокруг хутора. Сам хутор всё ещё стоял, на самом козырном месте из всех: на холме, прислонившись надёжным забором к лесу и захапав цветными столбами огромное поле, на котором всегда, как ни глянь, ковырялся комбайн. Хутор назывался Орешком, был неправдоподобно стар, и по городу гуляли страшилки о том, что в его теплицах растут хищные цветы, что старая Магбе жрёт младенцев по полнолуниям, и что в колодце у дороги плавают неупокоенные мертвецы.
Про мертвецов — неправда. Это я знаю точно, потому что однажды провалилась в этот колодец. Про остальное — не знаю.
Формально к семье бывших владельцев хутора принадлежала одна только Магбе, которой Полуночь не дала ни пары, ни родных детей, и во многом поэтому она собрала в Орешке целую ватагу беспризорников со всей округи. На деле весь Амрау был в каком-то далёком колене роднёй: было время, когда наши предки плодились безудержными темпами, перестали помещаться на хуторе и настроили по округе домов.
Так и получился город. Разросся, окультурился, дотянулся до шоссе, но остался диковатым и по-провинциальному простодушным. На карте он был больше всего похож на вытянувшийся от многократных стирок носок. В мыске стоял старый хутор, манжета упиралась краешком в шоссе; их соединяла Большая дорога, тянущаяся через весь город. Та часть, где пятка, подмывалась рекой, с противоположной стороны подползали горы; ступня считалась старым Амрау, а паголенок — новым, застроенным серийными типовыми коттеджами. Папа всё время ворчал, что надо бы пристроить полностенный второй этаж, и флигель, и летнюю кухню, и башенку для голубятни, но его ворчания хватило только на крепкую новую баню.
— Ваш дом вот здесь, — Арден постучал карандашом по красной метке, хотя мог бы этого не делать: я и так сразу же его нашла. — А второй мост — тут.
Там тоже стояла метка, трагично-чёрная, угольная; она приходилась примерно на середину стопы «носка». Всего мостов было четыре: первый, второй, третий и подвесной; низкий берег реки регулярно заливало, и дороги вели только к скучным вещам вроде лесопилки или грибных склонов.
— Кто был последним, кто видел Ару дома?
— Я, — я пожала плечами. В этом я признавалась много раз, ещё тогда.
Вообще, про следствие я спросила по большей части от скуки. Мои записи Арден передал в Сыск, ответа не было, наступили выходные, и даже детективы на балконе кончились; я рассчитывала на какую-нибудь ненапряжную баечку, но Арден взялся за пересказ всерьёз, как будто только этого и ждал.
Возможно, так оно и было.
— Во сколько она ушла?
— Я не запомнила. — Об этом меня тоже много раз спрашивали. — После ужина, и папа уже спал, то есть никак не раньше семи. Мама была у тёти Рун, она вернулась бы в районе полуночи, а Ара говорила, что её не будет пару часов, то есть не позже десяти. Мне кажется, было часов девять… но я не уверена.
В деле это всё наверняка было написано, но Арден всё равно спрашивал. Поглядывал при этом встревоженно: не упаду ли я снова под пианино, задыхаясь? — но я не падала. Всё это было давно и успело стать просто событиями, фактами, которые зачем-то хранит в себе память.
— В районе восьми тридцати. В девять она была вот здесь, у сквера. Её видел некий, — Арден сверился с записями, — Бёркель Мавинеха, бизон. Он запомнил и её, и время, потому что как раз чинил часы в уличной подсветке.
Наверное, лисы нам об этом рассказывали. Но общался с ними только папа, заторможенный и туповатый из-за зимы; мама была совершенно разбита новостями, а мне было девять, и со мной разговаривали всего дважды, в день пропажи и где-то через неделю. Тогда это был длинный нудный допрос, на котором присутствовала школьная учительница, но ей, кажется, было даже страшнее, чем мне.
— Бёркель возился с артефактом до самой ночи. Он утверждал, что Вердал опоздал на свидание и был раздражён ещё тогда. Их разговора он не слышал, ушли и ладно. Он почему-то считал, что подростки начнут залезать на фонари и всё
