У читателя мемуаров справедливо возникнет вопрос: зачем Бланту понадобилось это конфиденциальное свидание со Стрейтом, обязательно в отсутствие представителей контрразведки? Конечно, не для обсуждения проблем, связанных с творчеством Пуссена и Сезанна.
Тогда зачем же? Если читать между строк признания Стрей-та, можно догадаться, что разговором о художниках и прощением Стрейта за предательство Блант хотел расположить к себе Стрейта, может быть, усыпить его бдительность и узнать, что Стрейт рассказал американцам и что утаил. Один из его вопросов был такой: почему Стрейт так долго не признавался, а потом решил признаться в своем участии в деятельности советской разведки?
Блант, вероятно, понял из этой беседы, что не в интересах Стрейта было слишком подробно рассказывать о своей деятельности.
Итак, Стрейт молчал почти два десятилетия. Какое это имело значение для советской разведки? Авторы «Словаря шпионажа» приходят к такому выводу: «Если бы Стрейт признался раньше, это избавило бы Соединенные Штаты и Британию от того вреда, который причинила им сеть советской разведки».
После встречи Бланта со Стрейтом состоялся разговор Бланта с представителями английской разведки, которых прежде всего беспокоило, чтобы вся эта история не стала достоянием прессы.
Английские спецслужбы были инициаторами и второй встречи двух советских разведчиков. Она понадобилась им, так как они обнаружили противоречия между показаниями Стрейта и Бланта. Интересно, что от англичан на ней присутствовал уже не Мартин, а другой представитель контрразведки. Мартин был освобожден от ведения дела Бланта, будто бы за «пристрастное отношение к советским спецслужбам».
Английская разведка еще долго продолжала держать Стрейта в поле зрения и, по его собственным словам, в течение более десяти лет после 1964 года проводила с ним беседы.
В своем заявлении 21 ноября 1979 г. Тэтчер сказала, что информация о деле Бланта поступила еще в 1964 году. Тэтчер добавила, что она не вправе сообщать имя человека, который информировал англичан об этом. Сам Стрейт не без гордости заявил: «Этим информатором был, конечно, я».
Бланта начинают допрашивать
Признания Бланта открыли английским спецслужбам путь к началу следствия по его делу. В 1964 году состоялись первые «допросы» Бланта, если их можно так назвать. В январе того года следователь Артур Мартин, который в свое время участвовал в изучении обстоятельств бегства Берджеса и Маклина и с этой целью встречался с американскими контрразведывательными органами, приступил к расследованию дела. Начал он со встречи со Стрейтом, который рассказал об активности Бланта в Кембридже, о том, как тот завербовал его и позднее по приказу Москвы направил для работы на Лубянку в Вашингтон. Он назвал имена и других студентов, которых завербовал Блант, в том числе Лео Лонга.
К тому времени Мартин только что закончил допросы Джона Кернкросса. Последний отрицал, что его завербовал Блант, и приписывал эту роль Клугману, который был известным коммунистом, впоследствии даже участвовал в руководстве Британской компартии75.
Букингэмский дворец сразу же был поставлен в известность о намерении английских спецслужб начать расследование. Майкл Эйден, личный секретарь королевы, впоследствии признал, что королева была полностью информирована о деле Бланта. Один вопрос при этом она категорически отказалась обсуждать — о поручениях, которые он получал, когда в конце войны был направлен в Германию с «тайной миссией». Как утверждали английские газеты, по сведениям «из заслуживающих доверия источников», стало известно, что Холлис, который в то время возглавлял МИ-5, заранее получил одобрение на ведение дела от личного секретаря королевы, ведь следствие возбуждалось против ее придворного, постоянно присутствовавшего в Букингэмском и Виндзорском дворцах. Холлис беспокоился, чтобы монархия ни в коем случае не была втянута в это дело. Он считал, что следствие должно вестись в полной тайне. В противном случае, если бы дело дошло до суда, скандал стал бы неминуем.
Впрочем, вокруг вопроса об осведомленности королевы много противоречивого и туманного. Когда в ноябре 1979 года дело Бланта было предано огласке, представитель Двора заявил, что королева в свое время была информирована о нем. Затем ее личный секретарь (в то время им был Майкл Ши) опубликовал опровержение. В нем говорилось, что первое заявление было лишь «личной интерпретацией» сотрудника пресс-офиса королевы. Но от вопроса, который был ему задан журналистами: была ли осведомлена королева о деле Бланта, — Майкл Ши предпочел уклониться, сославшись на конфиденциальный характер бесед с королевой.
Мартин беседовал с Блантом на его квартире в Куртолдз-институте один на один, хотя по существующим английским и американским правилам при такого рода допросах предполагается присутствие по крайней мере двух офицеров. Мартин умело повел следствие. Сначала он сообщил о том, в чем признался Стрейт, и таким образом дал понять Бланту, что следствие располагает достоверными фактами, уличающими его, затем передал решение генерального прокурора: если Блант признается в своей работе на русскую разведку и даст показания, то ему будет предоставлен полный иммунитет от судебного преследования, дело обнародовано не будет и его, Бланта, положение никак не изменится.
Блант задумался, затем поднялся со своего кресла, прошелся по комнате, подошел к окну и, повернувшись к Мартину, сказал: «Я согласен».
Блант признал, что не только он, но и Лео Лонг, и Джон Кернкросс были советскими агентами. О Лео Лонге у англичан уже были соответствующие материалы. Блант сам посоветовал Лонгу сознаться; так как предоставленный Бланту иммунитет автоматически распространялся и на его «агентов», которых он назовет, то Лонг последовал его совету. В отношении Лонга не было предпринято никаких судебных действий, и его имя не было обнародовано. Только в 1981 году, когда английские журналисты напали на след еще одного члена «кембриджской группы», он публично признался в своей работе на советскую разведку. Лонг сообщил при этом, что его служба в «лубянской конторе» давно уже была известна английским спецслужбам.
Что касается Кернкросса, который давно работал в Министерстве финансов, то, как я уже упоминал, все кончилось тем, что ему еще в 1967 году разрешили уйти в отставку, он переехал в Италию и там работал в одной из организаций ООН.
Мартин беседовал с обоими, и Лонгом, и Кернкроссом, и подтвердил им, что иммунитет Бланта распространяется и на них. Так что признание Бланта не нанесло ущерба его коллегам по разведке.
Всего одиннадцать раз встречались английские следователи с Блантом. Первая встреча, которая длилась 25 минут, по признанию Мартина, была самой важной и продуктивной. Остальные же мало что добавили к ней.
Докладывая парламенту о деле Бланта, М. Тэтчер признала, что его работа на Москву долго тревожила английские спецслужбы и они вновь и вновь возвращались к его деятельности под эгидой Лубянки — в 1973, 1974 и 1979 годах. Бывший заместитель генерального директора МИ-5 Джордж Янг сообщил, что семь или восемь человек попали в связи с делом Бланта под подозрение, но не было обнаружено достаточных доказательств, и их оставили в покое.
И еще один вопрос, который представляет интерес. В какой степени Блант был искренен на следствии? Конечно, в его задачу не входила помощь английским спецслужбам. И следователь Мартин отмечал, что Блант никогда не говорил всей правды. Он подробно останавливался на своих отношениях с Берджесом, который скончался за полгода до этого, в августе 1963 года, в Москве, и о других своих коллегах, но только о тех, кто по тем или другим причинам был вне досягаемости английского правосудия.
В то же время беседы следователей с ним, как признал Джордж Янг, показали, что он знал о многих тайнах: об английских методах контрразведки, о персонале МИ-5, об английских тайных агентах в Компартии Великобритании. Он мог на основании своих сведений предупредить Москву о предпринимаемых Англией мерах безопасности. «Я думаю, что русским, — говорил Джордж Янг, — данные Бланта были в высшей степени полезными для их разведывательных операций в Британии после войны».
На основании допросов Бланта Янг высказал предположение, что он мог передать огромную информацию на Лубянку, так как между различными подразделениями английских служб безопасности существовали тесные связи и сведения, получаемые им, далеко выходили за рамки его конкретного участка. В интервью «Таймс» в 1979 году он сказал: «Информация Бланта открыла после войны новую страницу русской разведки в наступлении против Британии».
Насколько после допросов 1963–1964 годов удалось скрыть от общественности, от политических деятелей и журналистов факт службы Бланта Лубянке? Имя Бланта как четвертого стало упоминаться на Флит-стрит уже в конце 60-х годов. Возможно, просочились сведения о том, что некоторые журналисты начали расследовать эту тему и в числе других советских разведчиков называли и имя сэра Антони. Английский специалист по разведке Филипп Найтли утверждал, что он и его соавтор по одной из книг Брюс Пейдж слышали уже в 1968 году, что четвертым является Блант. Тогда же оба журналиста попытались взять у Бланта интервью, но он категорически отказался встретиться с ними.
