стороне, наблюдая за всем с непроницаемым лицом.
— Андрей, — сказал я тихо. — Если я не вернусь…
— Вы вернетесь, Петр Алексеевич, — так же тихо ответил он, не дав мне закончить.
— Если нет, — отрезал я. — Государя убьют. Надеюсь, что все же возьмут в плен. Твоя задача — не допустить этого. Ни при каких обстоятельствах.
Он молча смотрел на меня. Взгляд его на мгновение дрогнул, но тут же снова стал ледяным.
— Понял, — коротко ответил он.
Этого было достаточно. Я знал, что он выполнит приказ.
Работа подходила к концу. «Аргумент» стоял, готовый к бою, тяжело дыша паром. Я подошел к люку. Орловские стрелки уже сидели внутри, проверяя оружие. В тесном пространстве пахло потом, оружейной смазкой и тревогой.
— Воды! — скомандовал я. — И сухарей! Побольше! Неизвестно, сколько сидеть, а я что-то проголодался.
Гвардейцы посмеиваясь передавали друг другу баклаги и мешки.
Я уже собирался дать команду на закрытие люков, когда ко мне подошел Нартов
— Петр Алексеевич… это же бойня, — прошептал он. — Они же… как на убой пойдут.
— Это война, Андрей, — ответил я, не глядя на него. — Они сделали свой выбор. Мы — свой.
Только он понимал, что я придумал. Он хотел что-то еще сказать, но промолчал. Покачал головой и отошел. Он, создатель этих машин, понимал во что я их превратил: в орудие методичного убийства. Но на рефлексию времени не было. Цена сомнений была слишком высока.
Тяжелый люк захлопнулся за мной с глухим, могильным стуком, отрезая дневной свет и звуки лагеря. Мы оказались в стальной коробке, в тесном, полутемном чреве зверя, где воздух почти сразу стал тяжелым, спертым, пропитанным запахами пота, раскаленного металла и оружейной смазки. В тусклом свете, пробивающемся через узкие бойницы, лица пятнадцати гвардейцев, сидевших на полу впритирку друг к другу, казались высеченными из камня. Я занял свое место у переднего смотрового триплекса, рядом с Федькой, вцепившимся в рычаги управления до побелевших костяшек.
— Давай, Федя. Тихонько, — скомандовал я.
Машина вздрогнула. С натужным скрежетом металла наш «Аргумент» медленно пополз вперед, на нейтральную полосу. В смотровую щель удалялись фигуры наших, замерли на броне флагмана Петр и его свита. Мы были одни.
Выехав на середину поля, Федька остановил машину. Теперь ход был за врагом.
Судя по тому как раздвинулась армия, наш вызов был принят. Ожидаемо.
На противоположном краю равнины выстраивался их ответ. Тысяча крылатых гусар. Их полированные кирасы тускло блестели на солнце, а за спинами колыхался лес из орлиных перьев на деревянных рамах. Алые стяги с белыми орлами трепетали на ветру. Красиво. Дьявольски красиво. И так же дьявольски бессмысленно. На холме, под главным штандартом, я разглядел группу всадников — гетман и его штаб. Зрители в первом ряду.
Протяжно, тоскливо пропела польская труба. Сигнал.
И земля дрогнула. Тысяча всадников, как один, тронулись с места — сначала шагом, потом рысью, и, наконец, выхватив сабли и опустив к земле длинные пики, перешли в галоп. Низкий, утробный гул нарастал, сливаясь с диким, многоголосым криком, в котором я разобрал только два слова: «Jezus Maria!». Воплощение ярости и отваги неслось прямо на нас.
— Огонь, — сказал я в переговорную трубу, которая вела в десантный отсек. Просто «огонь».
Бока нашего неуклюжего зверя вдруг ощетинились десятком почти невидимых вспышек. Ни дыма, ни грохота мушкетного залпа — сухой, яростный треск, похожий на звук рвущегося полотна, слившийся в непрерывный гул. Внутри нашей коробки этот звук превратился в оглушительный лязг. Винтовки СМ-2 заговорили.
Сквозь триплекс я наблюдал, как первые ряды атакующих начали валиться, нелепо, будто споткнувшись на ровном месте. Лошади падали, кувыркаясь через голову, ломая ноги и шеи; всадники слетали с седел, пронзенные пулями, которых не было видно и слышно. Не пройдя и сотни шагов, атака захлебнулась. Передние ряды превратились в завал из конских и человеческих тел, в который врезались задние. Уцелевшие, ошарашенные, пытались развернуть коней, не понимая, откуда приходит смерть.
— Вперед, — сказал я Федьке.
«Бурлак» дернулся и медленно пополз прямо на них, на гору из тел и обломков пик. Резиноид с омерзительным хрустом начал перемалывать то, что еще мгновение назад было элитой польской армии.
Они пытались атаковать еще дважды. Собирали рассыпавшиеся эскадроны и снова бросались на нас, но каждый раз все повторялось с той же чудовищной, методичной неотвратимостью. Это было истребление. Внутри машины стояла вонь от пороховых газов и пота. Один из молодых гвардейцев, перезаряжая винтовку, вдруг согнулся, и его вырвало прямо на пол. Никто не обратил внимания. Они просто делали свою работу.
Пару раз в нашу броню попали ядра, но не причинили почти никакого вреда.
Несколько самых отчаянных гусар прорвались почти вплотную. Один из них, молодой парень с безумными глазами, замахнулся саблей, пытаясь достать до смотровой щели, его лицо исказилось в крике. В следующую секунду по его кирасе прошла красная полоса, и он беззвучно сполз с седла. Кто-то кинул пику — та глухо ударилась о бревенчатую обшивку и не причинила вреда.
А мы все ползли и ползли вперед, оставляя за собой широкую, уродливую борозду в снегу, пропитанном кровью.
Через двадцать минут все было кончено. От тысячного полка не осталось ничего. Поле перед нами было усеяно трупами и ранеными. Лишь несколько десятков уцелевших, бросив оружие, в ужасе скакали прочь, к спасительному лесу.
Федька заглушил двигатель. Гул, за эти двадцать минут въевшийся в подкорку, оборвался, и тишина навалилась с такой силой, что заложило уши. В триплексе расстилалось поле, залитое кровью и усеянное телами. Кое-где еще шевелились раненые, но никто не спешил им на помощь. Вражеская армия на холмах застыла, превратившись в безмолвную, парализованную ужасом толпу. Они смотрели на нас, на свою растоптанную гордость, и молчали.
— Разворачивайся, — сказал я Федьке. Голос прозвучал хрипло и чуждо.
«Аргумент» нехотя, со скрежетом, начал разворачиваться на месте, чавкая в кровавом месиве. Медленно, не спеша, с тем же безразличием, с каким он шел в атаку, наш стальной монстр двинулся обратно. Целый. Почти невредимый.
Тяжелый люк со скрежетом откинулся, и в наше темное, вонючее чрево ворвался свежий морозный воздух и яркий дневной свет. Гвардейцы выбирались наружу молча, один за другим, с серыми лицами и пустыми, обращенными внутрь себя взглядами. Тот молодой парень, которого стошнило, выбравшись, тут же согнулся пополам и снова зашелся в рвоте, но уже на чистый, белый снег. Орлов подошел,
