— Вы сделали то же самое, что делаю я?
Он оценил остроумие.
— Плутовка! Никетта, я вижу, с вами не скучает…
— А вы?
— Я тоже. Нужно быть болваном, чтобы скучать на этом свете.
Коротко и хорошо.
И добавил двусмысленно:
— К вашим услугам!
— Спасибо, не нуждаюсь. Сохраните это для американки.
— Это уже конченное дело. Для другой разве?
— Да неужели так? С первого взгляда?
Он сознался.
— Нет. Она меня знала раньше…
— Тогда все понятно.
Моника никогда не могла разгадать этого своеобразного престижа шутов, иногда самых уродливых. По какому влечению женщины выбирали их? Она внимательно вгляделась в Бриско и удивилась, что он не внушает ей ни малейшего отвращения. От него веяло деревенским здоровьем. Из-под полуопущенных век блестел плутовато-нежный взор.
Он заворчал:
— Ну вот. Смейтесь надо мной. А я только что хотел сказать вам комплимент. Мысль, которая мне пришла в голову при взгляде на вашу бирюзовую штуку… Мой друг Эдгар Лэр…
— Комик?
— Да. Он выступает в одной из пьес Перфейля. Нужны две декорации, если бы вы захотели, я мог бы поговорить с ним.
— Серьезно?
— Хотите? Идет!
— Спасибо.
— Ну! Чего там! Между товарищами…
Он посмотрел на нее и, потребовав еще виски с содовой, сказал:
— А ведь правда, что вы не похожи на других. Прежде всего аппетитная… приятно рискнуть. А потом у вас манера говорить и действовать — прямолинейная, честная, вы всегда и поступаете по-своему, правда? Но с вами — это совсем другое, чем с американкой. Придется остаться товарищами…
Первые такты танго, как нити, протягивались по зале.
Он встал.
— Идемте. Чтобы позлить Никетту.
— Но, Бриско, я совершенно не желаю подражать американке… Ну! Вы! Рукам воли не давать! Почему Никетте об этом и не знать? Прежде всего мы не венчаны. А если бы и были, тогда тем более необходима откровенность.
Она машинально положила одну руку в руку Бриско, а другую ему на плечо. Он осторожно сжал ее стройную талию, изгибающуюся в такт ритма и чувствовал на своей груди теплоту ее упругих молодых грудей.
Очень часто со времени своей связи с Никеттой Моника танцевала с мужчинами. Это были единственные партнеры, дозволенные ей, за исключением нескольких испытанных подруг. Ревность Никетты забавляла Монику и казалась ей истинным выражением любви — признаком глубокого чувства.
Она нисколько не обижалась на это постоянное наблюдение, и оно не могло быть оскорбительным при взаимной любви. Единственной случайностью, которой не предусмотрела Никетта, уверенная в безопасности мужчин, было то, что от постоянных соприкосновений с ними в Монике мог неожиданно возникнуть электрический ток. Сотни раз Моника кружилась в объятиях очаровательных кавалеров и только испытывала невинную радость танцующего ребенка. Но в этом водовороте движений, звуков, света, при этом неодолимом опьянении, которое действовало даже на самых холодных и выдержанных людей, в острой и разгоряченной атмосфере неизбежно должен прийти роковой час — момент слияния желаний.
И Бриско невольно нарушил ход вещей. Он не придавал никакого значения своим недавним шуткам. Но в ритмических движениях танца, в колебаниях их слившихся тел то вперед, то назад, в этом откровенном подобии любовной ласки Моника ощутила всем телом, как и ее партнер, сначала незаметное и потом все более и более сливающееся возбуждение и чуть не разомкнула объятий. Под легким покровом одежды кровь кипела в них обоих. Ее охватила истома. Она закрыла глаза и еще теснее прижалась к Бриско. Они извивались, сплетаясь руками. Их пальцы сомкнулись, ладони прижались к ладоням, мечта обладания охватила обоих. Он принял сначала непринужденный вид, но, почувствовав, что она отдается без сопротивления, еще теснее прижал к бедрам дрожащее тело. Его сводило с ума ощущение пробегающей ласки от плеча к шее. Они оплетали друг друга, раскачиваясь в воображаемом приливе и отливе, медленно повторяя все движения естественного слияния. Музыка оборвалась. Их руки разжались. Они смотрели друг на друга с изумлением, точно вернувшись из далекого путешествия, точно встретившись после долгой разлуки.
Он был слишком умен и ни малейшим намеком не подчеркнул охватившего их на миг безумия.
Привыкший изображать переживания, которых он не испытывал, Бриско только подумал, что на этот раз игра не уступала жизни. При мысли, что Никетта обманута, его глаза загорелись веселым огнем. Простота Моники окончательно привела его в чувство. Она сказала:
— Вы очень хорошо танцуете. Пойдемте еще!
Раскрасневшаяся, с блестящими глазами, Моника отдавалась наслаждению без тени ложного стыда. «В конце концов это не более как гимнастическое упражнение… Но даже очень приятное! Я не знала!»
На другой день в «Синем репейнике» она равнодушно слушала Эдгара Лэра.
Приведенный сюда Бриско, он самостоятельно уточнял Детали декораций, к большому изумлению Клэр. Это была мадемуазель Чербалиева, старшая продавщица Моники. Молодая девушка из аристократической русской семьи.
Выброшенная за борт революционным шквалом, она играла из-за куска хлеба в синематографе и теперь была счастлива в новом своем убежище.
— Первую комнату, где зарождается любовь, я представляю себе обтянутой материей цвета раздавленного майского жука. Крупные складки… ничего больше. Преддверие рая… Мебели немного… Кушетка Рекамье и этажерка черного лака. И подушки, подушки, подушки…
Никетта стиль модерн одобряла. Бриско мало интересовался этим вопросом и рассеянно стучал концом трости по животу индусской бронзовой статуэтки.
— А! — заревел Эдгар Лэр в порыве нахлынувшего бешенства. — Довольно! Ты мне действуешь на нервы!..
Стекла задрожали от этого окрика. Он снял широкополую фетровую шляпу, закрывающую его гениальный лоб, бросил ее на кресло и отер пот маленьким зеленым шелковым платочком, свисавшим из кармана пиджака. Его крупный череп возвышался над бульдожьим морщинистым лицом, со сплющенным носом и отвислыми губами.
«Он сумасшедший, этот господин», подумала Моника. Артист продолжал теперь спокойным голосом:
— Во второй — любовь уже разгорелась… Страсть!.. Красное, красное и золото! Кровь, кровь! Гамма красных цветов. Самых ярких, самых кричащих. Вот!..
Моника едва сдерживала смех.
— Ваши указания превосходны. Я представляю себе… а мебель?
— Никакой мебели, ковры и подушки, подушки, подушки…
Клэр, делавшая отметки карандашом, воскликнула:
— Восхитительно!
