ссоры каждый день, и это становится невыносимым. Неудивительно, что теперь она почти всегда молчит. Часто меня охватывает негодование: почему она не сопротивляется? Эта женщина бросила вызов судьбе, сражалась, чтобы стать свободной. Куда делось все ее мужество?
Но после той ночи в мои тринадцать лет, когда мы приехали в темный дом, она уже никогда не была прежней. Я до сих пор слышу ее крик. Мы разговариваем только о ерунде уже почти десять лет. Я должна стать ей ближе, должна приходить к ней в конце дня, чтобы поговорить. Но я обнаружила, что, потратив весь день на улыбки, попытки сказать что-нибудь умное, переделав все дела и строго соблюдая диету, я уже ничего не могу. Мне с трудом удается справиться даже с собой. В своей книге я написала о жизни в модельном бизнесе и о родителях только хорошее, упустив все остальное. То же самое происходит и в моей голове: я не могу столкнуться с правдой и все еще верю, что семья каким-то образом возродится.
С каждой хорошей рецензией на «Модель», с каждым новым интервью страх только увеличивается. А вдруг все, что я так старалась спасти тяжелой работой, снова исчезнет?
От рекламного тура кружится голова. Я раздаю интервью и сразу же назначаю новые. Для вечеринки в честь выхода бронируют «Бунгало 8» — модное местечко, куда раньше меня допускали только в качестве живого аксессуара. На мне дизайнерское платье за двадцать тысяч, рядом стоит модельер, который мне его одолжил. Разглядывая комнату, я понимаю, что знаю только тех, с кем веду дела: моего издателя, журналистов. У меня нет близких друзей — на них не хватало времени; нет парня — на него не хватало доверия. Я не осмелилась пригласить родителей. Скорее всего, папа унизил бы маму на публике, и их жуткое поведение приоткрыло бы для всех мое отвратительное прошлое.
Работая над книгой, я наблюдала за людьми своего возраста: студентами, сидевшими за столиками в кафе. Они болтали и шутили. Тогда мне казалось, что я вырываюсь вперед и чего-то достигаю, пока они впустую тратят время на общение. Теперь, оказавшись в полном одиночестве в окружении людей, я сомневаюсь, что была права.
Через пару дней издатель сообщает по телефону, что они договорились с «Мейсис» на совместную рекламу и устраивают мероприятие. Когда я соглашаюсь, мне рассказывают подробности. Мероприятие состоится в Вирджинии, рядом с округом Колумбия. Повесив трубку, я замираю. Много лет я не была в ставшем мне родным городе — с тех пор, как все развалилось. Я вспоминаю старое правило: никогда не возвращаться. Никогда!
Сидя в поезде, я смотрю, как исчезает вдали Манхэттен, и пытаюсь не вспоминать прошлое. Водитель забирает меня с вокзала в Вашингтоне. Я упорно таращусь в свой телефон, пока мимо проносятся живописные пейзажи. Мне даже не нужно поднимать глаза. Все это намертво записано в моей памяти: закусочная, куда мы с папой ездили завтракать, пиццерия, которую так любил брат… Потом я оказываюсь в том же самом торговом центре «Мейсис», где мы так любили гулять с Сандрой, моей лучшей подругой, и болтать о мальчиках и наших мечтах. С тех пор я стала на шесть дюймов выше, сменила имя, видела себя на афишах, рекламирующих книгу, и невероятно устала. Я будто вернулась с войны, о которой все остальные даже не знали.
Во время выступления меня начинает трясти. Все будто плывет вокруг. Я с трудом собираюсь, заканчиваю говорить и подписываю книги. Ручка дрожит в пальцах. Отдав последнюю книгу, я не вызываю такси, а просто выхожу наружу с застывшей на лице улыбкой. Мне нужен воздух.
Через дорогу светятся окна моего отеля. Измученная, почти загипнотизированная, я иду к нему. Мимо дорогих бутиков «Тайсонс Галери», куда мы с Фрэнком как-то зашли, надев бейсболки козырьком назад. Он ведь был прав: все, что я сделала, все мои отчаянные попытки чего-то достичь, заставить родителей мной гордиться все равно не смогли ничего вернуть. Мимо проносятся машины, от света фар в воздухе остаются размытые янтарные полосы. Я моргаю, чтобы зрение прояснилось.
Опершись рукой о стену отеля, я собираюсь с силами и прохожу через вращающуюся дверь, слабо улыбаясь швейцару. Я выдержу. Нельзя отменять завтрашние интервью. Нужно идти вперед. Нужно.
Закрыв дверь в номер на оба замка, я чувствую, как меня начинает трясти. Я мешком сползаю по стене и сижу на полу, обхватив руками тяжелую горячую голову. Как бы я ни старалась прогнать воспоминания, они здесь, они никуда не деваются. Темный дом, крик матери… Я смотрю в пустую стену и не могу встать. Меня поражает ужасная мысль: что, если мне никогда не удастся избавиться от правды? Что, если я не смогу все время убегать?
Глава 35
Нью-Йорк, 22 года
Прошел почти год. Двенадцать месяцев я провела в спальне, не имея сил пройти несколько футов до гостиной. Я все думала, что это просто вирус, что однажды я проснусь совершенно здоровой, как в детстве. Даже тридцать фунтов, сползшие с моего и без того худого тела, и невозможность спать из-за постоянной боли в желудке не мешали мне считать, что я мгновенно выздоровею.
Но больше я в это не верю. Что бы это ни было, оно атаковало мою нервную систему, заставило истекать кровью изнутри, покрыло ноги синяками и парализовало левую руку. Она бесполезно свисает с перевязи, сделанной из летнего шарфика в цветочек. Того самого, который когда-то плыл за мной по воздуху, пока я стремительно цокала каблуками по горячим тротуарам, высоко подняв подбородок, уворачиваясь от такси и умирая от страха по дороге на очередной кастинг.
Приехав в Вирджинию, я чувствовала себя физически вполне нормально. А теперь не могу пройти несколько шагов, не упав. Никто в издательской или модельной индустрии ничего об этом не знает. Папа считает, что так будет лучше, иначе меня навсегда вычеркнут из списков. Но мы и сами не понимаем, что происходит. Анализы, необходимые для постановки диагноза, стоят астрономических денег. Все отложенные средства, все мои надежды на спасение тают с каждым месяцем моего вынужденного бездействия и с каждым походом к врачу, который говорит, что начать лечение без анализов невозможно. Страховки у нас, разумеется, нет.
Наконец я соглашаюсь с мамой и записываюсь на самый важный анализ — на колоноскопию. Я год лежала в постели, пытаясь держаться и экономить деньги, но я больше не могу жить без лечения. Врач говорит, что сбросит цену вдвое,
