Хью отрицательно покачал головой, показывая, что его это мало интересует.
– Я такой же знаток цветов, как моя левая нога. Брат Малком знает, наверное, побольше, – предположил он. – Если хочешь, я накопаю их тебе перед возвращением домой. Привезешь цветы в аббатство и посадишь в своем садике.
– Ой, конечно, хочу, – обрадовалась Санча, предвкушая, как высадит их на клумбе и будет ухаживать за ними. Снова подняв глаза на Хью, она заметила, что он устремил внимательный взгляд на луг, раскинувшийся внизу.
– Что там?
– Всего лишь птицы – кормятся в камышах у воды, – ответил Хью, мгновенно обернувшись. Порою, думая о ней, он забывал обо всем на свете. Вот и сейчас он не сводил взгляд с Санчи, бродящей по цветущей поляне. Она сама как цветок, думал он, – прекрасный и нежный.
– Ты хочешь увидеть оленей? – спросил наконец он.
– Они уже появились?
В его глазах появилась искорка смеха.
– Нет еще. Нужно посидеть и подождать.
Со своего места на холме они могли видеть всю долину.
– Два дня назад восемь маток и столько же оленят проходили вон там, – сказал Хью, показывая рукой, где на заросшем кустарником лугу появлялись олени. – Они пойдут по той же тропе, – говорил он с уверенностью внука лесничего. – Если мы будет терпеливы, – прошептал он ей на ухо, – то увидим их. Это красивое зрелище.
Они сидели и тихим шепотом разговаривали обо всем и ни о чем. Санча постепенно совершенствовалась в английском, но, когда Хью, дразня ее, употреблял какое-нибудь слово, имеющее множество значений, она приходила в замешательство и заявляла, что в английском языке слишком много ненужных сложностей. Это в самом деле так, смеялась она, иначе почему англичане всегда говорят одно, а подразумевают другое, и наоборот, подразумевают одно, а говорят другое? Тут их разговор перешел в игривую перепалку, прерываемую поцелуями, закончившуюся только тогда, когда Хью, беззвучно смеясь, сказал, что они перепугают всех оленей.
Они улеглись рядышком в густой траве и стали наблюдать. Так они пролежали больше часа, но никто не появлялся на лугу, даже птицы не пролетали над ним.
– Мартин просил у меня позволения жениться на Алисе, – как бы невзначай обронил Хью.
Санча повернула голову и уставилась на него. Если бы ей сказали, что сейчас солнце упадет с небес, она бы так не удивилась.
– Разве Алиса тебе ничего не говорила?
– Нет. Но я видела, что они любят друг друга, – ответила Санча и поджала губы.
– Когда решатся все дела с братом, – продолжал Хью, – мне понадобится эконом для Обри. Я хочу послать туда Мартина. Ты не против?
– Нет, конечно, нет. Он предан тебе, но мне будет недоставать Алисы.
– А Гасти? – спросил Хью, имя в виду русоволосую внучку Моры.
– Ты знаешь, как ее зовут? – Черные глаза Санчи подозрительно сузились.
Хью не мог сдержать улыбки. Было забавно думать, что его аристократка-жена ревнует, да еще к кому, к Гасти, грудастой толстушке с румянцем во всю щеку и глазами навыкате. Однако в ней была определенная привлекательность, привлекательность дикого животного. Да и, наконец, вскружила же она голову Донелу.
– Господин обязан знать своих слуг по именам. Так ты не против, чтобы они поженились?
– Нет. Я не стану препятствовать счастью Алисы. – Санча опустила глаза. В густой траве перед ней пробирался, тыкаясь во все стороны, муравей. Она подняла голову и встретила внимательный взгляд Хью.
– Они не могут немного подождать?
Хью замялся, немного смущенный.
– Алиса не говорила тебе, что ждет ребенка?
– Алиса беременна! – Это известие не столько поразило, сколько задело Санчу за живое. Как Алиса могла оказаться такой бессердечной и не поделиться с ней новостью? Она раскрыла рот, чтобы сказать Хью о своей обиде, как вдруг он сделал знак молчать. Санча повернула голову и посмотрела туда же, куда смотрел он.
Из чащи на склоне холма выпорхнула стая куропаток и полетела над долиной. В наступившей после этого тишине послышался треск сучьев, с каждым мгновением становившийся все отчетливей.
Санча замерла в ожидании, не сводя глаз с чащи. Но из зарослей показался не олень, а всадник. За ним – второй.
– Не высовывайся, – прошептал Хью.
Несколько мгновений прошло в тишине, потом над долиной пронесся громкий крик, и из леса, заслышав сигнал, стали выезжать другие всадники. Они парами появлялись на лугу, пересекали вброд речушку и заросли тростника и снова скрывались в лесу. Казалось, им не будет конца.
По одежде и щитам Хью определил, что это шотландцы. Но всего удивительней было то, что на щитах англичан, что ехали бок о бок с ними, был герб Нортумберленда. Хью внимательно наблюдал за всадниками и говорил себе, что паломники оказались не так уж далеки от истины. Похоже, Нортумберленд действительно замышлял выступить против Генри.
Спустя какое-то время после того, как среди деревьев скрылся последний всадник, Хью и Санча отправились в обратный путь. Санча не понимала, что так взволновало Хью. Для нее день сложился не слишком удачно. Она не увидела оленей, ради чего приехала сюда; узнала, что служанка, которую она полюбила как сестру, не сочла возможным довериться ей, и в довершение всего забыла попросить Хью выкопать понравившиеся ей цветы.
За ужином она избегала смотреть на Алису. И хотя Санча старалась не демонстрировать обиды, позже она с раскаянием спрашивала себя, не слишком ли была холодна с Алисой.
Под утро Санча проснулась от прежнего кошмара. Она лежала в темноте с тяжело бьющимся сердцем, и перед глазами у нее стояла омерзительная фигура в капюшоне, манящая ее сморщенной рукой. Впервые она почувствовала, что человек что-то прячет под сутаной, что-то круглое и гладкое. У Санчи мурашки ползли по телу, и она постаралась быстрее забыть привидевшийся ужас.
Утро было туманное, но вскоре солнце разогнало сизую мглу. Санча работала в своем садике, собирая лепестки роз, когда ее внимание привлек скрип колес, доносившийся со двора аббатства. Там в облаках пыли остановились купеческая повозка и несколько вьючных мулов. Встречать купца вышел один из молодых монахов. Санча слышала их голоса, и если не очень ошибалась, купец объявил, что торгует прекрасной и прочной тканью, которая и составляет его груз.
Она подхватила корзинку с лепестками и поспешила в дом. Каблучки ее туфелек выбили торопливую дробь на каменном полу столовой и деревянных ступеньках лестницы. В гостиной она задержалась лишь для того, чтобы поставить корзинку на большой квадратный сундук, и тут же скрылась в спальне.
Налив в тазик воду из кувшина, она вымыла перепачканные руки и ополоснула блестевшее от пота лицо. Глядя на себя в зеркало, поправила косы, которые последнее время сворачивала кольцами и закалывала над ушами, надела свежую юбку. Потом поспешно вынула из сундука с одеждой шкатулку, украшенную драгоценными камнями, и, порывшись в ней, достала мешочек с деньгами – последними, что остались от ее жалованья фрейлины королевы.
