Читаем без скачивания Малёк. Безумие продолжается - Джон ван де Рюит

Мы выиграли, сбив пять калиток. Папаша заявил, что мы молодцы и, не считая провального четвертого семестра, се­зон выдался замечательный. Потом сообщил, что его энту­зиазм иссяк, и отправился напиваться с психами из зеленого «универсала».

Воскресенье, 1 декабря

Провел весь день в сосновой роще, обсуждая свою личную жизнь с Безумной Восьмеркой.

СОВЕТЫ БЕЗУМНОЙ ВОСЬМЕРКИ

Рэмбо:   «трахни их обеих».

Гоблин: «бери себе Аманду, а Русалку оставь мне». План Б: организовать групповуху.

Жиртрест: за Русалку. Якобы Аманда его пугает.

Верн: Русалка

Саймон: найти кого-нибудь еще, обманув обеих.

Роджер: Аманда (Верн перевел с кошачьего).

Саймон с Рэмбо считают, что вполне можно иметь двух под­ружек, и это сойдет мне с рук. Гоблин сказал, что нужно вы­брать одну, потому что правда всегда всплывает наружу. Ду­мал было составить список «за» и «против», но в прошлом году мы с Гекконом уже это сделали, и Аманда выиграла. Видимо, придется еще раз все хорошо обдумать.

Последнее в году собрание общества «Африканская поли­тика». Без Линтона Остина и Лутули было очень странно.

К счастью, Леннокс принес фильм про покорение Южно­го полюса сэром Эрнестом Шеклтоном, и о политике бе­седовать не пришлось. Также, к моему облегчению, не на­до было вести протокол и зачитывать протокол прошлого собрания. В следующем году ни за что не буду секрета­рем.

Вторник, 3 декабря

Последний выпускной экзамен — старшекурсники испол­нили свой традиционный танец во дворе. Потом весь кор­пус собрался попрощаться (и поскорее отделаться) от выпу­ска 1991 года. Пожимая мне руку, Эмбертон попытался ее сломать. Андерсон не смотрел в глаза никому из Безумной Восьмерки, а Вонючий Рот до сих пор убит горем, хотя со смерти Фредди прошло больше недели.

Щука пожал мне руку и зловеще проговорил:

— Чао, Мильтон, увидимся через шесть недель.

Я спросил, вернется ли он на предуниверситетский курс, но Щука лишь заулыбался и ничего не ответил. Он готов на все, лишь бы испортить мне каникулы!

Андерсон останется в школе до пятницы — следить за дис­циплиной в корпусе. Третьекурсники бегают по школе с на­глым и самодовольным видом. Рэмбо говорит, все хотят быть старостами и это их последний шанс.

17.00. Шел по галерее, чтобы забрать чемодан из кладов­ки, и увидел Укушенного. Тот выносил из кабинета боль­шую охапку бумаг и канцелярских принадлежностей. За­медлил шаг, чтобы не пришлось с ним встречаться, но он взял и уронил половину своих вещей на пол галереи и в ка­наву. Ветер разметал бумаги, и я ничего не смог с собой по­делать и бросился помогать. Сел на колени, чтобы поднять учебники, и лицом к лицу столкнулся с Укушенным, бро­сившимся подбирать бумаги, уставившись прямо в его боль­ной глаз. Он вдруг показался мне совсем другим челове­ком — как будто постарел на двадцать лет. Укушенный вы­глядел бледным, больным, грустным — я имею в виду, совсем грустным, словно ничто на свете больше не способно его развеселить.

—   Спасибо, Джон. Давай-ка отнесем все в кабинет. Вот ветер утихнет, и возьму тележку, — сказал он.

Я проследовал за ним в кабинет и свалил книги и бумаги на пол рядом со шкафом, где он хранит трости.

Укушенный положил остальные вещи на стол, по-прежнему не глядя на меня, и уставился в окно, которое вы­ходит на здание нашего корпуса. Вдруг я заметил, что плечи у него трясутся, а потом с его губ сорвался глухой стон — словно животное застонало от боли. Я не знал, что делать, и начал очень медленно пятиться к двери. Я был всего в не­скольких сантиметрах от свободы, когда ветер с громким треском захлопнул дверь. Укушенный обернулся. Его глаза покраснели от слез.

—   Джон, — надорвавшимся голосом произнес он, — что... что мне делать?

Дожили: начальник корпуса заливается горючими слеза­ми и спрашивает маленького незначительного второкурсни­ка, что ему делать! Я не знал, что ответить, и не мог вос­пользоваться проверенным приемом (печально- покачать головой и посмотреть в окно), потому что Укушенный смо­трел мне прямо в глаза, требуя ответа на этот довольно се­рьезный вопрос, и больной глаз у него был на мокром ме­сте. К счастью, вскоре он снова заговорил, потому что я так и не придумал ничего путного. Он сказал:

—   Что делать, когда ты словно крошечный деревянный плот в... бушующем океане полного безумия?

Видимо, этот вопрос был скорее обращен к себе самому, чем ко мне. Но на этот раз у меня был ответ. Откашляв­шись, я сказал:

—   Попробуйте вести дневник, сэр.

Укушенный взглянул на меня так, будто сейчас закричит, но потом его лицо изменилось так резко, будто на нем раз­били гипсовую маску, и он улыбнулся. Он начал смеяться, громко, хотя слезы так и катились по щекам. Было непри­вычно видеть, как Укушенный смеется. Я уж подумал, что у него припадок.

Но он перестал смеяться так же неожиданно, как и начал, и на лице снова появилось выражение печали и отчаяния. Пристально изучив меня взглядом, он проговорил:

—   Спасибо, Мильтон. — И сухим кивком сообщил, что я могу идти.

В последний раз я вышел из кабинета теперь уже бывше­го начальника корпуса и вдруг понял, что больше не нена­вижу Укушенного. Может быть, потому, что впервые уви­дел: он не ненавидит меня. А может, мне просто стало его жалко. Но это не значит, что он мне нравится... Скажем так: мы заключили перемирие.

Среда, 4 декабря

Дорогая Русалка!

Я тоже не могу дождаться нашей встречи и очень рад, что ты снова стала моей девушкой. Да, я очень хочу поехать в Сондвану с тобой и твоей мамой — возмож­но, так. удастся избежать кошмарных каникул с род­ственничками в Намибии. Жду встречи и очень скучаю.

С любовью, Джон

P.S. На следующие выходные мы с ребятами едем в Лейжер-Бэй. Будут одни мальчики.

Руки дрожали, когда опускал письмо в почтовый ящик. Есть у меня ощущение, что однажды придется пожалеть об этой приписочке!

ВОПРОСЫ

Какого черта я делаю?

У меня теперь две подружки или как?

Почему, ну почему рядом нет Геккона?!

Четверг, 5 декабря

22.30. Из спальни первокурсников раздался громкий вопль, затем грохот и тишина. В коридоре послышались ша­ги и скрип половиц. Кто-то или что-то приближалось к на­шей спальне. Рэмбо бросился на незваного гостя и попы­тался повалить его на пол. Но в конце концов тот сам свалил Рэмбо на пол и зарычал, как дикий зверь. Луч фонарика Верна осветил фигуру в черном, с лыжной маской на лице. Свистнул клинок, и в свете фонарика блеснуло лезвие охотничье-разделочного ножа! Наш старый друг открыл свое лицо.

Бешеный Пес вернулся!

Когда выяснилось, что Пес появился из ниоткуда, раз­разился переполох. Мы бросились душить друг друга в объ­ятиях и крепко похлопывать по спине, а потом Бешеный проговорил:

—   Подумать, ребята: два года думал, как отсюда выбрать­ся, а теперь вот вломился обратно! — Он рассказал о том, как сел на автобус до реки Муи и остаток пути прошел пеш­ком. Родители думают, что он у друга в Пайнтауне.

Конечно, надо было отказаться, но Бешеный Пес проехал более тысячи километров, чтобы отправиться с нами на про­щальное ночное купание — разве мог я такое пропустить? Верн провел тщательный поиск Андерсона и выяснил, что тот на выпускном вечере в Питермарицбурге. Рэмбо проверил, все ли чисто, и мы вломились в спальню первокурсников.

Бешеный Пес был поражен, что оставшийся Дэррил по-прежнему в школе, и похвалил его за храбрость и стоицизм. А потом взял его за ногу и держал вниз головой из окна до тех пор, пока тот не описался.

В часовне мне вспомнилась та ночь, когда нас застали в Бешеном Доме. Такое впечатление, что это было тысячу лет назад- А теперь, когда Бешеный Пес снова был с нами, ка­залось, будто ничего вообще не было.

Бешеный Пес возглавил процессию, шагающую по по­лю, и перемахнул через забор. Проломившись сквозь кусты и высокую траву, он с громким всплеском плюхнулся в воду. Гоблин велел ему вести себя потише. Тогда Пес залез на вы­сокое дерево и оттуда заорал:

—   А что они сделают, Гоблин? Еще раз отчислят меня, что ли? — С этими словами он спрыгнул с ветки, и его му­скулистая фигура прорезала воздух, подобно гигантской ле­тучей мыши, и, сделав медленный и грациозный обратный кувырок, нырнула в темную воду.

В качестве последней дани уважения Бешеному Псу Рэмбо заставил всех нас прыгнуть с ветки. Лезть на дерево в темноте было непросто, ведь на этот раз не было ни гвоздей, ни досок, на которые можно было бы опереться. Верн взо­брался на ветку, но испугался прыгать и начал пятиться к стволу. При этом он громко бормотал себе под нос. Потом ветка вдруг хрустнула, а Верн завизжал. Рухнув на землю, он скатился по берегу прямо в воду. Рэмбо вытащил его одной рукой за шкирку и бросил на берег. Верн показал нам «о'кей», а потом мощно закашлялся. Каким-то чудом обо­шлось без увечий, не считая прикушенного языка.