Он почти никогда не спускался в людскую, а еду ему приносила и убиралась в комнате глухонемая старуха, столь преклонных лет, что было непонятно, как ей вообще удавалось ежедневно подниматься и спускаться крутой лестницей, ведущей на верхний этаж. И никто кроме царя, разве что дворовой Козьма, ровесник самого терема, не знал и не догадывался, что там обитает домовой Феофан со своей кикиморой.
Сам Иоанн Васильевич озаботился, подбирая для домового подходящее помещение. Ведь царские палаты не крестьянская изба, где всегда отыщется укромное местечко. Тут хоть и просторнее — средь множества комнат, коридоров, анфилад да кладовых, — так зато и народу тьма-тьмущая толчется, с утра и до поздней ночи. Словно улей роится. Домовой же всей этой суеты терпеть не может, того и гляди сбежит — где поспокойнее. А что за хозяйство без домового? И не важно, мужицкое оно, или самого царя-батюшки. Без присмотра — всё, как есть, прахом пойдет. Вот и приглядел Иоанн Васильевич своему домовому и жилье нешумное, тихое и, чтоб не заскучал невзначай, — дело важное. Такое, что не каждому доверишь — за врагами присматривать. Да не за глупцами, что на царских глазах куролесить вздумают. Тех изменщиков он и сам со свету сживет, да в пепел развеет. Опричнина быстро в силу вошла, теперь не своротишь. А вот за теми, которые на собственных престолах сидят да на Русь облизываются, — за теми глаз да глаз нужен. Не ровен час, всякое случиться может. И басурмане, и латиняне, только пока силу видят, дружелюбно кланяются и сладко улыбаются, — а почувствуют слабину, как волки набросятся.
Но кому столь важное дело поручить можно, чтоб по совести, без обману? Чтоб не терзаться после бессонными ночами: а не зреет ли и здесь крамола? Не продался ли доверенный человек врагам заклятым? Милюта у царя один, все дыры им не заткнешь. А прочим — нет у Иоанна веры. Слишком падки людишки на злато. Не то что царя и государство, мать родную продадут. Заплатил бы кто изрядно…
А домовой неподкупен. Нет у него нужды ни в деньгах, ни в драгоценностях. Одной заботой о добре хозяйском, как и государь, живет он. Такого не собьют с пути истинного, не уговорят на измену. И резон прямой. Что для домового важнее всего? Чтобы его хозяйство — дом исправным был. Крыша не прохудилась, стены не обветшали… Ну, так те же стены — они и внутри, и снаружи свои. Одним слово, уговорил Иоанн Васильевич. И стал домовой Феофан заправлять службой тайного сыска, только не внутри государства, а снаружи — за пределами Московии. И тех, кто ради добра страны, готов был жизнью рискнуть, по царской указке, тайный дьяк тоже подбирал в основном среди оборотней. Тех, кому двойственная сущность не позволяла уживаться с соседями, и не давала долго на одном подворье засиживаться. А государева служба позволяла неприкаянным бедолагам и документы нужные справить, и с места на место перебираться, не вызывая подозрений и лишних вопросов. Особенно у церковников. Пока еще не возомнивших себя высшей властью и покорных воле помазанника Божьего.
Чуткие уши домового уловили шум создаваемый крыльями большой птицы мгновением раньше, чем огромный беркут влетел в распахнутое окно. Орел привычно опустился на пол и оборотился человеком. Не глядя протянул руку, подхватил с рундука овечий тулуп и набросил его себе на плечи.
— Вечер добрый, хозяин. Чем нынче гостей потчевать будешь?
— Смотря какие новости гость принес, — в тон опричнику ответил Феофан. — По заслугам и почёт. Иль порядок позабыл, Василий? И то — давненько не показывался.
— Помню… Разные новости, дьяк. Одна, совсем, худая, а вторая — даже не знаю. И так, и эдак повернуть можно.
— А вот об этом не тебе судить, молодец, — хмыкнул домовой. — Знаешь, оно всяко бывает. Иной раз людишкам докука, а государству — чистый прибыток.
Потом спрыгнул со скамейки и подошел ближе. Стоя рядом с Орловым он доставал опричнику аккурат до средней пуговицы.
— Ну, выкладывай, с чем пожаловал?
— Горло бы промочить сперва, хозяин, а то слова застревают?..
— Будет тебе и попить, и пожрать… Сейчас кикимора принесет, я уже позвал… — простовато ответил Феофан и начальственно повысил тон. — Не томи, Василий! Я же не вчера уродился. Понимаю, что за "будь здоров", ты крыльями махать не стал бы. Что случилось?
— Кого-то из наших в орде схватили. Перед смертью он сумел до меня дотянуться и передать, что орда в поход готовиться.
— На Русь?
— Нет, на латинян.
— Значит, опять окраинными землями пройдут. Еще немного и совсем обезлюдеет казацкий край… И помочь бы надо соседям, да нечем. Самих ливонцы за руки держат. Но все равно стоит государю доложить. Болит его сердце, за весь православный люд радеет… Много не сможет, но дозволит атаманам донскую вольницу на помощь запорожцам поднять? Или — огненного зелья казакам пошлет.
— А ты, Феофан, сам в церковь ходить не начал? — усмехнулся оборотень. — Уж больно складно и горячо о православии рассуждаешь.
Домовой вернулся на свою скамью. Разговаривать назидательно и с властными нотками в голосе, глядя на человека снизу вверх — довольно затруднительно. Получив возможность взглянуть Орлову в глаза, Феофан почувствовал себя гораздо увереннее. Настолько, что потребность, корчить из себя начальство, исчезла напрочь.
— Это Аким… наверное, — произнес печально, без какой-либо надобности, перекладывая на конторке какие-то бумаги. — Из наших он ближе всех к хану подобраться сумел. И весточки давненько не присылал. Я думал — из-за того, что басурмане поутихли. А оно вот как, значит. Схватили… Жаль парня. Помнишь его?
— Смутно… Виделись пару-тройку раз, когда меня в Орду заносило, но особенной дружбы не водили. Аким гепардом был.
— Понятное дело, — кивнул с пониманием домовой. — Птице и дикой кошке, даже в человеческом обличии, трудно общий язык найти. Помянем?
Кикимора накрыла на стол и снова растворилась в своем уголке. Глухонемой она только притворялась, чтоб лишний раз не общаться с людьми. Но так свыклась, что могла отмалчиваться целыми неделями. При этом исправно исполняя свои нехитрые домашние обязанности.
Василий налил обоим крепкого меду. Наверно, выдержанного не меньше дюжины лет, какой не зазорно поднести и самому государю. Главный домовой всей Московии хмельное не жаловал, но угостить при случае любил и никогда не скупился на самые лучшие напитки.
— Пусть его душа найдет у Господа понимание, прощение и упокоение… — произнес Феофан. Домовой и оборотень, обмакнули персты в кубки, стряхнули капли на пол и пригубили поминальные чаши.
Помолчали.
— Это первая весть или вторая? — чуть погодя вернулся к прерванному разговору домовой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
