встрече с Найлом, хотя и с гораздо более мягким взглядом, и еще один укол тоски пронзает мое сердце.
Нет смысла желать того, чего ты больше никогда не сможешь получить.
— Сотри это кислое выражение со своего лица, Изабелла, — упрекает моя мать. — Сегодня не время для твоего вызова. Твой отец усердно трудился, чтобы обеспечить тебе брак, который пойдет на пользу этой семье, и…
Ее голос дрогнул на секунду, как раз достаточно, чтобы я пристально посмотрела на нее в зеркало и увидела, что она нервничает, и не только потому, что думает, что я могу сказать или сделать что-то, что испортит вечер. Выражение ее лица пугает меня, и я откладываю кисточку для макияжа, чтобы повернуться и посмотреть на нее.
— Что такое, мама? — Я прикусываю губу, чувствуя, как по мне пробегает нервная дрожь. — Что происходит?
— Ничего. — Ее голос становится напряженным, лицо возвращается к своему обычному выражению. — Просто помни, что твой отец любит тебя, Изабелла. Он никогда бы не сделал ничего, что не было бы лучшим для тебя и этой семьи.
Что ж, это звучит зловеще. Мой желудок сжимается, когда я заканчиваю макияж: тени для век цвета шампанского, легкий оттенок коричневой подводки, мягкие по краям, розовая помада. Горничная начинает завивать мои волосы, усиливая уже образовавшиеся волны, но мой желудок делает сальто, когда я пытаюсь понять, о чем так беспокоится моя мама.
Я не могу представить, кого мог выбрать мой отец, что могло бы ее расстроить. Есть только один…но нет. Этого не может быть. Он бы этого не сделал. Должно быть, это что-то другое, беспокойство моей матери по поводу того, что какой-то аспект вечеринки просачивается наружу, и она зацикливается на моей помолвке, а не на кейтеринге. Или она боится, что я откажусь в последнюю секунду и обижу наших гостей.
Я бы хотела. Хотела бы я сказать нет, заявить о себе и уйти. Но там для меня ничего нет. Ничего, кроме опасности для кого-то вроде меня, пешки, которую слишком легко можно использовать, чтобы манипулировать моим отцом. потому что, как бы я ни относилась к его сегодняшнему решению, я точно знаю, что он любит меня. Это просто способ показать ту любовь, с которой иногда трудно примириться.
Сидя здесь во время долгого процесса, когда горничная завивает, закрепляет и опрыскивает мои волосы, пока они не собираются в красивую, элегантную прическу, мне трудно держать нервы в узде и еще труднее не думать о Найле. Где он сейчас? Я удивляюсь, наблюдая за своим отражением в зеркале, слушая, как моя мама и Елена рассказывают о вечеринке, пока я прихорашиваюсь для своей собственной распродажи. Он летит обратно? Он уже улетел? Он не сказал мне точно, когда он собирается домой, когда закончится его отпуск, информации было достаточно, чтобы я поняла, что, вероятно, это было примерно в это время. Подходящее завершение “ласточкиного хвоста” для нашей короткой интрижки, он возвращается домой в ту ночь, когда я неизбежно буду прикована к другому мужчине. Мужчине, которого я полностью лишу одной из единственных вещей, которые он хочет от меня, а возможно, и того, и другого. Это единственное, что помогает мне пережить это, осознание моего успешного бунта. Они могут заставить меня сделать это, моя семья, но они не могли заставить меня сохранить единственное, что было в моих силах, для человека, который этого не заслуживал.
Вместо этого я отдала все тому, кто заслуживал.
Я слышу шум вечеринки, когда Елена уходит, чтобы найти своих служанок и собраться самой, дверь открывается, впуская первые звуки музыки и гул разговоров снизу. Я встаю, обуваю ноги в дизайнерские туфли на каблуках, выкрашенные в розовый цвет в тон моему поясу, с россыпью жемчуга и бриллиантов над носками в тон. Нервы снова взвинчиваются, волны тошноты накатывают на меня, когда мама застегивает рубиновое ожерелье у меня на шее и протягивает мне подходящие серьги, чтобы я надела их в уши.
Вот оно. Я больше не могу убегать от этого. Я не могу притворяться, что этого не происходит. Но я напоминаю себе о том, что я сделала, что я выиграла для себя. Я могу пережить это. У всех женщин до меня это было, и у тех, кто придет после меня, тоже будет. В конце концов, настанет очередь Елены. Так устроен наш мир. Мне придется довольствоваться своим крошечным бунтом. Этого должно быть достаточно.
— Ты готова? — Моя мама прикасается к моей руке, величайшее проявление поддержки, которое она когда-либо оказывала мне, но в данный конкретный момент я слишком взволнована, чтобы отвергнуть это. Слова сначала не приходят на ум, застревают у меня в горле, и я думаю о Найле, о нашем совместном времяпрепровождении, и о том, как я не хочу отпускать это.
Я заставляю себя спрятать это подальше, в крошечный уголок своего сердца, как ожерелье, которое он мне подарил, спрятано в моей шкатулке с драгоценностями, и делаю вдох.
— Да, — тихо говорю я, с трудом выговаривая слова. — Я готова.
— Хорошая девочка, — говорит моя мама, лучезарно улыбаясь мне, и я вздрагиваю, вспоминая эти слова, прозвучавшие из уст Найла совсем по-другому. Это кажется унизительным и заставляет меня съеживаться, но я не позволяю этому отразиться на моем лице. Вместо этого я делаю шаг вперед, к открытой двери, моя мать следует за мной. Елена ждет нас, одетая в светло-розовое кондитерское изделие, соответствующее ее младшему возрасту. Она следует за мной, в то время как моя мама идет впереди, спускаясь по лестнице, чтобы поприветствовать гостей и сообщить им всем, что я вот-вот спущусь.
Это как моя кинсеаньера (совершеннолетие), но хуже того, все внимание сосредоточено на мне. Я останавливаюсь на верхней площадке лестницы, смотрю вниз, в переполненную комнату, пытаясь привести в порядок мысли. Я вижу, как все гости, собравшиеся чуть ниже, поворачиваются, чтобы посмотреть вверх, большинство лиц незнакомы… за исключением одного.
Нет. Этого не может быть. Должно быть, это мое воображение, моя тоска по тому единственному, чего я не могу иметь, но потом я моргаю и смотрю снова, и мне кажется, что я сейчас упаду в обморок.
Недалеко от подножия лестницы, рядом с моим братом, стоит Найл.
И он смотрит прямо на меня.
23
НАЙЛ
Я вхожу в дом Сантьяго через десять минут после того, как мне сказали, что вечеринка вот-вот начнется, готовый выпить. Пространство уже заполнено толпой гостей, столики в дальнем
