у речки человеку.
— Я-с… — ответил шофер. — Вот смотрю от нечего делать.
— Нравится вам здесь?
— Вообще, как природа… глушь…
— Смотрите, как эхо здесь: кто ты-ы?! И ответил овраг глухо:…кто ты-ы?!
И совсем не думали, что это их родная деревня, что воду из этой речки пил их дед, что из этой лощины вышел их род и теперь совсем затерялась и скоро совсем сотрется пройденная им здесь дорога.
XV
Рано поднялся наутро Николай Данилыч. Он бы еще вчера уехал, если бы сегодня был будний день, — требовали дела в Москве, — но сегодня было воскресенье. К тому же нужно было и здесь распорядиться. И вот встал он в шестом часу, как всегда. Слабое еще было солнце, косое, легкое. Весь в росе был молодой сад, пахло свежестью только-только ушедшей ночи. Посмотрел на сад — красноватое сияние шло от старой рябины на солнце. Белогрудая птичка — похоже, славка — сидела близко на ветке и играла горлом. Было ясно видно, как перекатывалось в горлышке — точно дробинки. Свистела, потрескивала, как скворец, журчала по-жавороночьи, чокала по-соловьиному. И, глядя на нее, Николай Данилыч вспомнил, как отец в последний его приезд просил:
— Купи ты мне, Николя, канареечку какую…
Канареечка была куплена и ждала воскресенья. Теперь не нужна. Не нужен и этот дом, крепко построенный и ставший в четыре тысячи. Кому он здесь? Сломать и перевезти в Москву? И знал, что не сломает. Пусть стоит. Кто знает…
Думал об отце. Всё дела, всю жизнь были дела. Всю жизнь укреплял капитал; укрепил, а тут и конец. И когда смотрел Николай Данилыч на славку, думал о своих делах. И у него, должно быть, так и будут всю жизнь дела и дела. Достраивался новый дом, собственный, в пять этажей. Подходил к концу взятый подряд на выстройку гавриковского семиэтажного дома. Думал, что не заплатил-таки Коровин в срок аренду, беспокоился, доставят ли без оплаты прежних счетов цемент: остановится кладка — не поспеть к сроку, неустойка. Надо платить в сентябре в кредитное десять тысяч. Оправдает ли Волнистов векселя? И зачем впутался с тестем в муку, в новое дело! Вложил пятьдесят тысяч…
Славка вспорхнула, пересела повыше и продолжала журчать…
…С домом-то как же теперь?…
Шлепала туфлями Арина, несла хрустальную чайницу и старенькую сахарницу, в малиновых пятнышках, деревенскую, из которой, бывало, мальчишкой таскал сахар.
— Одни остались, тетушка…
Она поставила чайницу и сахарницу, присела и жевала губами.
— Потратился, Николенька… а вот, не привел Господь. С домом-то как теперь?
— Как жили, так и живите. Закрутился я с делами, а моим скучно тут.
— Деревня… — сказала Арина.
— Будете получать, как папашей заведено. Лошадей вам не надо, корову хотите — продайте…
Софьюшка внесла самовар, стукнула ножками о поднос, смахнула фартуком.
— Насчет ее… говорил папаша, устроить надо… Нужна она вам?
— А чего ж она мне нужна!
Софья остановилась за дверью и слушала.
— Как-нибудь подумаю… сродни она ему…
— А как же не сродни-то! И Захарыч вон еще у меня… Данилушка-то, покойник, дозволил ему доживать…
— Пусть живет. И он сродни…
— Да как же не сродни-то! — опять сказала Арина. — Да ведь и тебе дядя двоюродный…
— Да, да… И вот хотел я сказать… Куда же это папаша столько денег рассовал! С мая было у него семьсот шестьдесят, я ему меди на пятьдесят привозил… в именины его сам я смотрел, было четыреста сорок, а вот в бумажнике полутораста не хватает… Вы, пожалуйста, тетенька, не подумайте… а только интересно мне…
Арина вспомнила про ключи, хотела сказать и промолчала. А Софья стала тихо-тихо отходить в глубь комнаты, задержалась в задней и слушала. А Николай Данилыч уже говорил, что надо завтра же отпустить Степана и отправить в Москву пролетку и лошадей. Вынул записную книжечку, пересмотрел наказы Данилы Степаныча, — куда и кому сколько на случай его смерти. Куда монастырю столько — три тысячи! Довольно и пятисот. Ну, родным — этим можно и полностью, по пятьдесят… Двадцать два человека! Вот монастырь-то и поделится. Сто рублей Семену Морозову на похороны или, коли раньше помрет, снохе на поправку… Ну, и это можно. Арише по десять рублей на месяц, Захарычу по пять за… пчел… Софьюшке и Ванюшке двести рублей… Степану драповое пальто и купить новые сапога, тройку и картуз…
Отвернулся к саду, сжал губы и смотрел через набежавшие слезы.
— Все, старик, исполню… все…
Выпил стакан чаю, прошел на усадьбу, обошел дом. Что с ним делать? Знал, что не будет здесь жить, что куплено уже место на кладбище женского монастыря, где женина родня, у часовни, где и брат, умерший от чахотки. Увидал кресло, записал — отправить. Переписал мебель, часы с башенным боем, зеркало. Куда им здесь? И все думал, что, если оборвется у него с домами, даст кредитное не восемьдесят тысяч, а шестьдесят, не уплатит Волнистов… И то, что приходило ему по ночам, — что может оборваться, что разбросался, что пойдет с мукой на понижение, и повалится все, как у Сняткова… — опять тревожило. Нет, пусть стоит дом. Может, и пригодится…
Автомобиль стоял, закрытый брезентом. Из кухни вышел Попов, поздоровался и спросил, скоро ли готовить.
— Часа в два выедем…
И тут вспомнил, что обещал вчера Здобнову заехать к нему, поглядеть, как живут. Надо было поехать, потому что дал слово, потому что истратился Здобнов и ждет, а главное, намекал, что может брать у него муку — лучше у своих, чем у Карпова, — и не больше не меньше как до полсотни вагонов. Все поставки на фабрики у него. Вспомнил, как упрашивал Здобнов, сидя в тарантасе:
— Мы к вам, а вы к нам… поглядите все наше обзаведение. Не какие-нибудь, а… все как следует-с…
А Марья Кондратьевна говорила:
— Окажите уж нам такую честь, и с барышнями, и господина кавалера, молодого человека… не будьте такие гордые…
А Здобнов тронул лошадь, перегнулся через задок, крикнул:
— Сейчас в городе специальный заказ сделаю! Чур, не обманывать!
Надо было поехать: солидный человек стал. И сказал Попову:
— Вечером выедем, а к обеду свезешь в одно место. Увидал, что кланяется ему Семен Морозов, узнал старика, перешел лужок, сел на завалинку, закурил.
— Как живешь, Семен Иванов?
Хорошо его помнил. Помнил, как гонял Семен лошадей на водокачке, как стоял у котлов — подавал в бани горячую воду — и как, бывало, нашивал его Семен на руках, показывал лошадей, огромные баки с водой и цепи, подымавшие из колодца бадьи. Помнил
