Храм открыт был. В храме были воры.
На лесенке, над иконой чудотворца стоял парень и ломиком долбил ризу. Внизу стоял мужик — поддерживал лесенку.
— Сволочи! — сказал парень. — Риза-то, брат, никакая — кастрюльного золота. Не стоит лап пачкать... И тут бога обманывают...
Поп пролежал всю ночь в храме.
Наутро поп собрал мужичков, поклонился им в пояс, расчесал свою гриву медным гребешком и овечьими ножницами обкарнал ее до затылка. И стал с тех пор жить по-мужицки.
Бедный Трупиков
Учитель второй ступени Иван Семенович Трупиков одернул куцый свой пиджачок, кашлянул в руку и робкими шагами вошел в класс.
— Вы опять опоздали? — строго спросил дежурный.
Иван Семенович сконфузился и, почтительно здороваясь с классом, тихо сказал:
— Это трамвай, знаете ли... Это я на трамвай не попал...
— Отговорочки! — усмехнулся дежурный.
Учитель робко присел на кончик стула и зажмурил глаза. Странные воспоминания теснились в его уме...
Вот он, учитель истории, входит в класс, и все ученики почтительно встают. А он, Иван Семенович Трупиков, крепким строгим шагом идет к кафедре, открывает журнал и... ах, необыкновеннейшая тишина водворялась тогда в классе! И тогда Трупиков строжайше смотрел в журнал, потом на учеников, потом опять в журнал и называл фамилию.
— Семенов Николай!
Учитель вздрогнул, открыл глаза и тихо сказал:
— Семенов...
— Чего надо? — спросил ученик, рассматривая альбом с марками.
— Ничего-с, — сказал учитель. — Это я так. Не придавайте значения.
— Чего так?
— Ничего-с... Это я хотел узнать — здесь ли молодой товарищ Семенов...
— Здесь! — сказал Семенов, разглядывая на свет какую-то марку. Учитель прошелся по классу.
— Извиняюсь, молодые товарищи, — сказал он, — на сегодня вам задано... то есть я хотел сказать... предложено прочитать — реформы бывшего Александра I[141]. Так, может быть, извиняюсь, кто-нибудь расскажет мне о реформах бывшего Александра I... Я, поверьте, молодые товарищи, с презрением говорю об императорах.
В классе засмеялись.
— Это я так, — сказал учитель. — Это я волнуюсь, молодые товарищи. Не истолковывайте превратно моих слов. Я не настаиваю. Я даже рад, если вы не хотите рассказывать... Я волнуюсь, молодые товарищи...
— Да помолчи ты хоть минуту! — раздался чей-то голос. — Трещит как сорока.
— Молчу. Молчу-с... — сказал учитель. — Я только тихонько. Я тихонько только хочу спросить у молодого товарища Семечкина, — какие он извлек политические новости из газеты «Правда»?
Семечкин отложил газету в сторону и сказал:
— Это вы что — намек? Газету по-вашему убрать? Эту газету убрать? Да знаете ли вы... Да я вас за это...
— Ничего-с... ничего-с... Ей-богу, ничего... То есть про бога я ничего не сказал... Не истолковывайте превратно.
Учитель в волнении заходил по классу.
— Да не мелькай ты перед глазами! — сказал кто-то. — Встань к доске!
Учитель встал к доске и, сморкаясь в полотенце, тихонько заплакал.
Нынче таких учителей, как мой бедный Трупиков, конечно, нету. Но были. Они были в 18 году, в переходное время.
Метафизика
Удивительно, как это некоторые девицы на конторщика Винивитькина засматриваются.
Конечно, конторщик Винивитькин — мужчина изысканный, но все же поразительное это явление. Ну, если б две девицы или, скажем, три, а то ведь все. Смешно даже.
Надюша-переписчица и та намеки делает. Егозит. Давеча ведь какую туманную аллегорию пустила...
— Одного, — говорит, — писателя обожаю... Лермонтова, — говорит, — обожаю за его чудный слог.
И при этих словах на него, на Винивитькина, взглянула.
Хе-хе... Намекает... Туманная аллегория. Знаем мы этого Лермонтова.
Ну, скажи подобные слова простачку. Губы распустит простачок. Ни черта в аллегориях не поймет. А Винивитькин всю подноготную видит.
Отбою нет Винивитькину от девиц. Надоело отмахиваться. Ну а уж если, например, выбор делать, так со всего учреждения, со всей «Губмогилы» непременно полное предпочтение Надюше отдать нужно.
Прелестная это девица. Очень даже изысканная барышня. Она и собой великолепна, и из дворяночек. С такой-то нигде не позорно показаться. Такую-то и обождать после службы можно.
Да что говорить? Ждет Винивитькин. Ежедневно ждет. Нынче тоже пойдет Винивитькин с Надюшей плечо к плечику. Сейчас и выйдет куколка. Носишко только попудрит и выйдет.
Да-с, дворяночка, а ведь как егозит. Чувствует, шельма, что он, Винивитькин, осчастливить ее может. Да только насчет серьезного шага — атанде-с. Обождать нужно. А только прогулки ради — пожалуйста. Очень даже это приятно и все такое...
А великолепная штука это — равенство. Раньше и не посмотрела бы Надюша на Винивитькина, а нынче, виноват, нынче конторщик Винивитькин дворяночку эту за прелестную ручку, и пожалуйста.
Умные люди революцию делали. И ему, Винивитькину, кой-что достанется. Немногое, конечно, но достанется.
Да что толковать? Надюша достанется.
А и любит же она его, шельма. Ах как любит мучительно. Ишь ты, как носишко свой продолжительно пудрит. Понравиться хочет. Что ж? Можно и обождать. Локончик, может, какой-нибудь раскуделился. И локончик этот для него, для Винивитькина, в порядок привесть нужно.
Что ж? Обождет Винивитькин. Свободный он человек. До четырех — да, перо и книги, а после-то Винивитькин — свободный орел. Вот захочет — закурит сейчас. Вот, пожалуйста, и папиросочка. Захочет — на приступочку сядет, плюнет, наконец. И никто ему ни полсловечка не скажет. Гм, никто... Да сам комиссар «Губмогилы» ничего не может сказать. Свободный орел.
А если, скажем, и точно: выйдет сейчас комиссар...
— А зачем, мол, — скажет, — ты, Винивитькин, сидишь на казенной приступочке или, например, плюнул?
Пожалуйста. Полный ответ готов:
— Так и так, товарищ комиссар. В служебное время — да, перо и книги. А тут — виноват. Мое право. Не позволю, товарищ комиссар. Тут я орел гордый.
Хе-хе. Хорошо сказано. Плотно сказано. Ну, а если товарищ комиссар такое скажет:
— А зачем, мол, скажет, ты, Винивитькин, девицу ждешь? Укажи цель и потребность. И что про любовь, например, думаешь? Дозволено ли это чувство? Не является ли оно бессмысленной метафизикой и поповской выдумкой?
Опять-таки скажет Винивитькин:
— Цели, — мол, — никакой не преследую, что же касается любви, то нынче любви никакой нету, а просто есть половое развлечение. Вообще же чувство любовь — это метафизика, а церковь — вздор и поповская выдумка.
Хе-хе... Плотно сказано...
Ну, а если товарищу комиссару вожжа под хвост, и скажет он... персонально полюбопытствует:
— А зачем, мол, —
