к ней утром, но одно событие помешало ему. Внезапно явился Маккиннон, неузнаваемый в длинном плаще и шляпе с широкими полями. Этот экзотический наряд привлек к нему больше внимания, чем если бы он прибыл в сопровождении кавалерийского полка.
Уэбстер работал в студии, Джим где-то шатался, так что Фредерику пришлось одному принимать его в задней комнате.
– Мне нужна ваша помощь, – требовательно сказал Маккиннон, как только они сели. – Сегодня вечером у меня выступление в частном доме. Нужно, чтобы и вы были там. На случай, если тот человек…
– В частном доме? – перебил его Фредерик.
– Благотворительное выступление у леди Харборо. Гостей будет человек сто. Каждый платит по пять гиней, вся выручка пойдет в фонд какой-то больницы. Я, разумеется, выступаю бесплатно, за исключением чисто символической суммы на расходы.
– От меня-то вы чего хотите? Я ведь уже говорил: я охраной не занимаюсь. Если вам нужен телохранитель…
– Нет-нет, не телохранитель. Я буду чувствовать себя в большей безопасности, если кто-то еще будет за ним приглядывать… вот и все. Если он попытается заговорить со мной, вы могли бы перехватить его… отвлечь, понимаете?
– Мистер Маккиннон, да я даже не знаю, как он выглядит! Вы ведь выражались крайне туманно: вы полагаете, что он преследует вас, так как понял, что вы видели, как он кого-то убил, но не знаете, кого, где и когда. Имени его вы тоже не знаете, не говоря уж о том…
– Я вас нанимаю, чтобы все это выяснить, – перебил его Маккиннон. – Если вы сами не можете, буду очень признателен, если порекомендуете того, кто сможет.
Выглядел он сурово и… немного нелепо в этом своем маскарадном плаще. Фредерик не смог удержаться и расхохотался.
– Ладно, – сказал он, закончив смеяться. – Раз такое дело, пойду вам навстречу. Но не забывайте: я не телохранитель. Если этот человек попытается проткнуть вас шпагой, я буду насвистывать, глядя в окно. Драк мне уже хватило, будьте покойны.
И он потер нос, сломанный лет шесть назад в стычке на пустынной верфи в Уоппинге. Хорошо еще, что он вообще тогда жив остался.
– Значит, вы пойдете? – уточнил Маккиннон.
– Пойду. Но вам придется объяснить мне, что делать. Вы хотите, чтобы я был вашим ассистентом во время выступления?..
Судя по выражению лица фокусника, эту возможность он уже рассматривал. Однако в конце концов он достал из кармана пригласительный билет.
– Покажете билет на входе, заплатите пять гиней и войдете вместе с остальными гостями. Вечерний костюм необходим, разумеется. Ну и… просто осмотритесь. Наблюдайте за публикой. Держитесь так, чтобы я вас все время видел. Я найду способ указать вам, кто из гостей – тот, о ком я говорил. Если он придет, конечно. В этом я пока не уверен. Если увидите его, узнайте, кто он… ну, что я вам рассказываю!
– Звучит довольно просто, – беспечно сказал Фредерик. – Ваш план нуждается только в одной поправке: за вход я отдам ваши пять гиней, а не свои.
– Ну, конечно! – нетерпеливо воскликнул Маккиннон. – Само собой разумеется. Приходите вовремя. Я на вас полагаюсь.
Если бы вам понадобилось получить свой фотопортрет и с этой целью вы бы зашли в ателье на Бёртон-стрит, вами бы, скорее всего, занимался темноволосый, крепко сбитый молодой человек по имени Чарльз Бертрам, о котором Уэбстер Гарланд был очень высокого мнения. Он обладал и мастерством, и богатым воображением. В его портретах присутствовало подлинное ощущение жизни и движения. Чарльз Бертрам, как и Салли, имел свои причины ценить артистическую демократичность, царившую у Гарландов: его отец был бароном, а сам он носил титул «достопочтенный»[5]. Ему бы навсегда пришлось остаться аристократом-любителем, если бы однажды он не встретил Уэбстера. К счастью, в компании художников и механиков значение имеют только способности, а они у Чарльза Бертрама были. Вот так он и нашел себе место в этом странном семействе – вместе с Джимом, рабочим сцены; Фредериком, детективом; Уэбстером, просто гением, и время от времени Салли, консультантом по финансовым вопросам.
Разумеется, он не собирался всю жизнь работать фотографом. Снимать всю жизнь портреты по два шиллинга шесть пенсов – не такая уж завидная участь. Нет, они с Уэбстером работали над чем-то куда более амбициозным: пытались запечатлеть на фотографической пластине движение. Чарльз даже вложил в дело некоторое количество денег, и теперь позади ателье во дворе строили студию попросторнее – в расчете на то время, когда их эксперименты потребуют больше места. А пока он помогал в магазине и выполнял разные поручения: сейчас, например, он устанавливал новую линзу на главную студийную камеру.
Фредерик на кухне записывал свои соображения по поводу Маккиннона и Нелли Бадд, и гадал, действительно ли одно дело как-то связано с другим, как предположил хитроумный Джим, и тут в дверь заглянул Чарльз.
– Фред?
– О, привет, Чарли! – отозвался тот. – Знаешь что-нибудь о спиритизме?
– Ровным счетом ничего, и очень этому рад. Слушай, не поможешь мне с новым «Фогтлендером»[6]? Нужно, чтобы кто-нибудь просто постоял в кадре и…
– С удовольствием. А потом и ты сделаешь кое-что для меня, – сказал Фред, идя за ним в захламленную и завешанную драпировками комнатку, которую они превратили в фотостудию.
Закончив помогать Чарльзу, Фредерик рассказал ему про Маккиннона.
– Похоже, скользкий тип, – заметил Чарльз. – Я его видел неделю или две назад в «Британии». Джим велел мне туда сходить. Поразительный талант, надо сказать! Так ты говоришь, за ним кто-то охотится?
– Это он говорит.
– Наверняка сам черт. Маккиннон продал душу дьяволу, и теперь тот явился за ней.
– Меня бы это не удивило. Чарли, слушай, ты их всех знаешь – лорда Как-его-там, леди Как-бишь-ее, и так далее. Может, пойдешь со мной на прием и будешь говорить, кто есть кто? Понимаешь, будь это подпольный тотализатор на скачках или опиумный притон, я был бы там как дома, но английская аристократия для меня – закрытая книга. Ты вечером занят?
– Нет. С удовольствием схожу с тобой. Как думаешь, драка будет? Пистолет брать?
– Тебе виднее, дорогой, как обычно ведут себя аристократы, – засмеялся Фредерик. – Если на благотворительных мероприятиях драка – обычное дело, лучше прийти во всеоружии. Только учти, когда начинают бросаться тяжелыми предметами, я предпочитаю слинять.
Когда они прибыли к дому леди Харборо на Беркли-сквер, там было уже полно народу. Они показали приглашения и заплатили взнос, после чего их провели в жарко натопленный салон, где женские драгоценности и булавки на мужских манишках рассыпали ослепительные искры в свете газовых рожков и люстр. Двойные двери вели в бальную залу, где негромко играл небольшой оркестр, скрытый рядом пальм в кадках. Музыку заглушал гул голосов.
Взяв по бокалу шампанского, Чарльз и Фредерик встали у самого входа в зал.
– И кто из них леди Харборо? – спросил Фред. – Я ведь должен знать
