— В этой кровати я напоминаю себе восточного принца, — подает голос Проспер.
— Ты действительно похож на него, — откликаюсь я и целую его в губы. Он ставит бокал на пол и притягивает меня к себе.
— Чувства приходят и уходят, — изрекает он медленно и степенно. — Но сейчас, в данный момент, я люблю тебя. Я люблю тебя, Офелия! Я хочу быть в тебе.
Этого мгновения я ждала весь день.
— Я тоже люблю тебя, — говорю я. А потом мы теряем всякую власть над собой. Мы входим друг в друга, с самого начала я сверху. Возбуждение прошлой ночи еще не отзвучало, напротив, малейшая ласка — и оно взрывается с новой силой. Пожар! Я сгораю! Такого я никогда не испытывала. Каждый волосок, каждый нерв, каждый миллиметр моей кожи электрически заряжен. Проспер и я!
Чем дольше это длится, тем острее неожиданности. И вдруг происходит невероятное. Проспер глубоко проникает в меня, и каждый его толчок — словно взлет. Каждый удар — оргазм, только вожделение не затухает, а остается. Блаженство не кончается. Разве бывает такое?
Это — экстаз! Я вдруг осознаю это с четкостью. То, что я испытываю в объятиях этого смуглого мужчины, ни с чем не сравнимо. Это — экстаз! Эта страсть имеет другие измерения. Слепой становится зрячим. Глухой впервые слышит музыку. Какими словами это передать? Я — благозвучное пианино, на котором до этого играли этюды, детские песенки, изредка сонаты.
И вдруг приходит мастер, садится за клавиши и играет целый концерт для фортепиано. Великолепная гармония, разнузданные, бурные пассажи, арийские аккорды. Вселенная вожделения. Кто бы мог предположить во мне такое?
По сравнению с Проспером Дэвисом, все мои предыдущие мужчины были из камня. Они — жесткие, угловатые, твердые, негнущиеся, напряженные. Проспер — мягкий, гибкий, нежный, артистичный. Он никогда не делает больно, даже в самом безудержном порыве. После ночи с ним не остается синячков, царапин, вырванных волос. Мы занимаемся любовью часами, но не до боли. Если так выглядит черная любовь, я могла бы стать ее приверженицей!
Однако, стоп! Осторожно! Это — не «черная любовь», а Проспер Дэвис. Не надо обобщать. Повсюду есть хорошие и плохие, талантливые и бездари. Не существует черной любви, так же как и белой.
Ах, родные мои, и такие мысли лезут мне в голову в моей грандиозной кровати, на белье из шелкового сатина, в объятиях красивейшего из мужчин. Но я не хочу размышлять. Не хочу вечно ломать себе голову, анализировать, делать выводы, философствовать, мучительно думать о белых и черных, о любви и измене, о будущем человечества и спасении мира. Выбрось рухлядь за борт! Раздумывать я могу и потом, когда опять останусь одна. А сейчас я хочу чувствовать, наслаждаться, упиваться, целоваться.
Мы стоим на четвереньках на кровати, я — опершись на локти, Проспер за мной, глубоко внедряясь в мое тело. Эту позу я люблю больше всего, так я сильнее чувствую. Путь прямой, ведет прямо внутрь, глубже, чем обычно. Проспер держит мои бедра обеими руками, иногда лаская мою грудь. Какое упоение! Мой мозг отключается, я больше ни о чем не думаю. Он может вечно. Его самообладание граничит с чем-то запредельным. Я теряю всякое чувство времени и не соображаю, где я.
— Кончи, дорогая, кончи, — хрипло шепчет он и прижимает меня к себе. На улице светает, заспанно начинают чирикать птицы. — Ты можешь кончить?
— Нет! — Я не хочу, пусть так продолжается всегда. Тогда он выскальзывает из меня, переворачивает меня на спину, становится на колени и кладет мои ноги себе на плечи. Я почти в беспамятстве покоряюсь его воле.
Проспер начинает меня целовать, я чувствую его язык в самом сокровенном месте, я на грани взрыва. Десять секунд — и я готова. Сладостное чувство захлестывает меня как гигантская волна. Поглощает меня, и я тону в блаженстве.
Вот Проспер поднимается, выпрямляется во весь свой рост и смотрит на меня своими темными глазами. Он нависает надо мной, как огромная скала! Стоя входит в меня и движется словно в трансе. Обхватывает мой бедра. Вот! Вот! Вот! Я чувствую его оргазм, как свой собственный. Он конвульсивно подергивается во мне, потом громко и облегченно смеется и довольный валится рядом со мной на кровать. Нащупывает бокал с шампанским и выпивает его.
— Прогулка по городу не состоялась, — резюмирует он, — что и следовало ожидать. — Потом прижимается ко мне, закрывает глаза и спокойно засыпает.
Есть мужчины — великолепные любовники, но спать с ними абсолютно невозможно. Только спадает эйфория, как они отворачиваются, зарываются в одеяла, закрываются с головой, что означает — руки прочь. Я опять принадлежу себе самой! Мой немец-переселенец был этого сорта, австриец, швейцарец и голландец тоже. Может, это свойственно всем германцам? Слава богу, англосаксы ушли дальше. Они хотят тепла всю ночь. Назад к материнской груди, куда же еще? Они хотят чувствовать, прижиматься, ласкать, держаться — любовь не должна остывать. Это по мне. Какие бы претензии не предъявлялись к англичанам, американцам, канадцам, одно точно: спать с ними лучше всего! После секса они ласково прижимаются, пусть хоть рушится мир. Проспер Дэвис — не исключение. Мы дремлем, тесно прижавшись друг к другу, без единого зазора, как две серебряные ложки. Если один переворачивается, другой автоматически делает то же самое. Ничто не мешает, ни локоть, ни нога. Ни рука не затекает, ни коленка не нарушает гармонию. Мы идеально подходим друг другу, даже сердцебиение и дыхание кажутся настроенными друг на друга. Я сплю с чувством полной защищенности.
Незадолго до одиннадцати я просыпаюсь. Настроение великолепное.
Проспер! Я протягиваю руку и глажу его по спине. Он тут же притягивает меня к себе, благостно вздыхает, бормочет что-то непонятное своим медлительным, глухим голосом. Еще не окончательно проснувшись, мы опять любим друг друга. Он тихо входит в меня, ненадолго, так, чуть-чуть, чтобы начать новый день. Легко, приятно, мечтательно, не больше четверти часа. Это нежность, не страсть. Когда все позади, сна у обоих нет ни в одном глазу. Хватит любви, пора вставать.
Мы вместе выскакиваем из постели и бежим к окну. Я нетерпеливо раздвигаю тяжелые шторы. В Париже никогда не знаешь, какая будет погода. Вдруг она переменилась? Нет, такая же хорошая, как вчера. Яркое солнце, лазурное небо. Жарко, полное безветрие. Мы вместе моемся, намыливаем друг друга, фыркаем, плещемся, брызгаемся, радостные, как дети. Проспер вытирает мне спину и втирает в кожу лосьон.
— У тебя нет ни одного шершавого места, — замечает он потом с восхищением, — твоя кожа мягкая, как детская попка!
Затем мы проходимся по моему гардеробу.
— Вот это симпатичное, — говорит он, когда я влезаю в свой бело-розовый «салопет», — это тебе идет. Ты выглядишь как настоящая парижанка. — Он обнимает меня сзади, прижимается щекой к моим волосам, глубоко вздыхает — и вдруг отпускает, почти отталкивает, словно чего-то испугался.
