Пауза.
(Анатолию.) Капусту не вижу. Не нагреб?
Анатолий. Где?
Иван. В сенях, в кадушке. Я сам. Садись, Шура. Теперь перекур. (Уходит.)
Пауза.
Анатолий. Освободилась? (Вытаскивает из-под кровати чемодан, достает из чемодана юбку, чулки, кофточку.) Тебе.
Александра молчит.
Хошь отвернусь?
Александра не отвечает. Садится на стул.
Я думаю: а че, дембельнулся, думаю, подожду тебя, че там… год всего. Вместе поедем. Работал тут. На пилораме. Ага.
Александра словно окаменела.
(Осторожно кладет одежду на кровать, чуть разворачивает у ребенка одеяльце.)
Спит. Красивая. Прямо ты.
Молчание.
Куда он делся? Гм. Иван, говорю, куда-то… запропастился. Не рада, что ль, Саня?
Александра просунула руку к груди, сморщилась, как от боли.
Сердце? Заболело?
Александра вытащила из-за пазухи бумагу, развернула, посмотрела, положила на стол, отвернулась, прикусив губу.
Че там? (Берет бумагу.) А-а. Видишь, об освобождении. Все путем. А у меня билеты уже на поезд. Утром автобус до Читы, там поезд. Двое суток… неполных. И все. А шахтеры хорошо зарабатывают, проживем. А, Сань? Приедем, зарегистрируемся. (Тихо.) Люблю я тебя, Сань.
Пауза. С большой миской квашеной капусты возвращается Иван.
Иван. О! С ледком капустка! Картошка не остыла?
Анатолий (достает из-под стола кастрюлю, поднимает крышку – из кастрюли повалил пар). Горячая.
Иван. Да капустка с ледком, да бутылочка! Повстречались?
Анатолий. Молчит.
Пауза.
Иван. Шура, ты подумай: дальше Урала тебе пути нет, про Ленинград забудь. Родных нет, пацанка на руках. Толян дембельнулся… Целый год за тебя тут… на пилораме переживал. Я уж че ему помогать стал? У земляка, гляжу, любовь несусветная – надо помочь. Правильно?
Александра молчит.
Толя, подвигайся, выпьем, и тогда у нас полемика наладится. А то… Шура в себя не придет. Тяжело, конечно. Еще отпустили без добавки. Не каждому удается. Тоже хорошо – счастье, можно сказать. (Откупоривает бутылку с водкой.)
Александра (Анатолию). На кой … ты мне нужен, молодой человек?[1]
Короткая пауза.
Иван. Ого.
Александра (Ивану). Дай папиросу. (Закуривает.) Заложить вас, землячков, за сговор с зэчкой?
Иван. Какой сговор?
Александра. Ну… контакт.
Иван. Какой контакт?
Александра. Во-он тот… (показывает на ребенка) контакт. Лежит.
Пауза.
Иван (побледнев, сжав губы). Сама опять сядешь.
Александра. Сяду – не сяду, а вас выпотрошат.
Иван. Не успеют. Раньше дырку схлопочешь.
Александра. От тебя?
Иван внимательно смотрит на Александру, не отвечает.
Что в лоб, что по лбу…
Иван (негромко). Ага, ага, ага. Пря-амо в лобик (стучит указательным пальцем себе по лбу), вот в эту тоцецьку.
Анатолий. Ванька, перестань.
Иван (вскочив). А чего она!.. (Заходил по комнате.) С ней как люди…
Александра. Надо же. Люди… (С комком в горле.) Вы люди?
Иван. Ага, ты – люди. О дочке люди думают. Мать называется… Влетели мы, Толя, как жопы. Коф-точ-ки-чулочки… Ну и… с-сука ты… Шу-ран-чик.
Анатолий. Эй, Иван…
Иван. «Иван-Иван!..» Думать, соображать!.. Теперь куда ее?
Анатолий. Умойся, Ваня. Еще слово плохое скажешь… Не надо. Хватит.
Пауза.
Иван. Земляк… Отодвинь ребенка. Уберите девку.
Анатолий перекладывает ребенка к изголовью.
(Достает из-под матраса что-то завернутое в тряпицу.) Придавлю ненароком. (Разворачивает тряпку – в руках у него пистолет.) Сидеть я не буду. Обоих положу. Но сидеть я не буду.
Пауза.
(Наставив пистолет на Анатолия с Александрой, надевает шинель.) Завтра выходной… Пока хватятся, пара суток… да больше пройдет. Пусть ищут…
Пауза.
Александра (опускается на колени, медленно ползет к Ивану). Прости. Прости, пожалуйста… Пошутила. Прошу, миленький. Пожалуйста. (Целует Ивану ноги.) Ванечка, прости… Так больно… Я сидела… Обидно… очень, Ваня. Прости, пожалуйста… Пошутила. Давайте выпьем… Ванечка, хочешь выпить?
Иван (его колотит. Кричит, едва не плача). Нельзя так, Шура. Я же в напряжении! Мне же…
Александра (поднимаясь с колен). Да-да… Ваня… (Кидается к столу.) Вот, выпей. (Наливает Ивану, руки у нее дрожат.) Выпей. Вместе выпьем…
Иван (продолжая кричать). Напряжение ведь!.. Лопается же все!
Александра. Да, да, да…
Заплакал ребенок.
Пей, Ваня, пей. И я.
Иван (взяв стакан). Плещется.
Александра. Вместе давай. Вместе. (Помогает выпить Ивану, одновременно пьет сама.) Я, ребята, оденусь… Как хотите, так и сделаю. Все сама сделаю… Ничего… (Переодевается.) Ничего.
Пауза. Иван и Анатолий смотрят на Александру. Тело ее в шрамах, темных пятнах.
(Застегивая юбку.) Что нозд… Что ноздря… (Испуганно.) Ваша… Ой. Нет. В смысле: не стесняюсь. Вы же свои… Сейчас, ребятки… Оде-енусь. Наливайте. П-пуговка. Никак. (Говорит шепотом, как бы по секрету, а по лицу быстро-быстро текут слезы.) Это все старое… Давно не били. Ничего… Как на собаке… Медсестра я, знаю… Как было. Толя уведет на склад… Потом покормит… Наемся. А в барак вернусь… Так вот прямо… Вот так вот, так вот… так секли… Потом Толя опять придет, и они опять. Меточки эти… От папиросок. Сейчас, ребятки, сейчас. От прута. А как же им? Сексотка, думали. Правильно? Толя мне принесет – все им отдам. (Махнув рукой.) Перестали. Им стала отдавать, и перестали. Наливайте. Оделась.
Короткая пауза.
Что съем, то съем. Конечно… Толя помог. Выжила же… как-то. Придет. Покормит. (Погладила Анатолия по голове.) Сдохла бы с голоду. Правда. (Сердито возражая, как будто кто с ней спорит.) Изнасиловал, но потом-то сама… Правда же? Никто за руку не… (Опять быстро погладила Анатолия.) Конечно, помог.
Александра покачнулась, медленно стала заваливаться на пол. Ее подхватывают, кладут на кровать. Ребенка Анатолий берет на руки. Александра, закрыв глаза, устало взмахивает рукой, словно продолжая объяснять. Анатолий, прижав к себе утихшего ребенка, растерянно смотрит на Александру, на Ивана и плачет, плачет, плачет, не роняя ни звука.
Картина пятая
Перед печкой на корточках сидит Светка. Смотрит на пламя. Входит Дарья.
Дарья. Гляди там. Головешка выпадет – спалим избу. Убегли эти… тимуровцы?
Светка. Убегли.
Дарья. Глаз да глаз за ними… Утимурят че-нить к такой-то матери – голышом в город подадимся. Стоко лет жили, никакой помощи от них, токо уезжать наладились – здра-асьте! Нарисовались. Ну дак че? Завтра полуторка в город идет, с ей и поедем. Слышь, Светка? Они по избе тут не шарились? (Грозит пальцем.) Воды натаскать да печку истопить – это они для блезиру. Точно. Митька ж бандюга известный. Точно че-нить свистануть решил. Взял и свистнул. Поглядеть бы надо по углам, завтра поздно будет. В тайгу убегут – ищи-свищи. (Помолчав.) А ну их к ляду. Было бы что брать… Стены все одно с собой не потащишь. (Присмотревшись к Светке.) Света, ты что? Э, девка, что ты?
Светка. Там. (Показывает в печку.)
Дарья. Что там? Что с тобой?
Светка. Бог горит.
Дарья. А? (Увидев пустую божницу.) Господи! Господи! Икону сожгли! Ах ты!.. Ах ты!.. ну я им счас… Все бошки порасшибаю!.. (Собирается. Надевает сапоги, хватает ухват.)
Светка. А ребеночек не горит.
Дарья (бросает ухват). Куда бежать-то, где искать? К отцу, к парторгу ихнему, дак сам хуже собаки. Так, скажет, и надо, еще и справку отберут. (Плачет.) Это что за люди такие?! Это разве русские люди? Это ж засранцы, а не люди. Всю войну с ей прожили, с родненькой. Помолишься, и вроде опять живая, опять бежишь. Засранцы и есть, по-другому не скажешь. (Сердито.) Прикрой-ка уши, щас я их отметелю, отматерю за милу душу.
Светка прикрыла уши. Дарья беззвучно матерится, грозит кулаком в окно.
Господи, прости меня грешную. (Крестится.) Открывай.
Светка потянулась к печке и вытащила из нее полуобгоревшую досточку.
Прямо аж спина заболела.
Светка (громко). А ребеночек остался!
Дарья. Глянь-ка! Руки не сожгла?
Светка. Не-а. Малюю-усенький. Холесенький.
Дарья (утирая слезы, буднично). Матушка сгорела, а Христа маленького, вишь, спасла. (Гладит Светку по голове.) Молодец. На коленях у нее сидел. Пусть полежит, остынет. (Помолчали, глядя на Христа.) Окрестить бы тебя, Света. Скоко можно некрещеной ходить? Папку твоего – коммуниста нашего – убили фашисты, некому теперь запрещать. В городе и окрестимся. А, Света? Дай-ка баушка его обмахнет. (Подолом обтирает затлевшую по краям досточку.) Почти весь целехонький. Держи тряпицу… Заверни да нянькайся.
