Читаем без скачивания Записки майора Томпсона - Пьер Данинос

Исходя из того, что было сказано выше, следовало бы предположить, что и с землей мне тоже не повезет. И тут есть немало способов разориться, особенно если ты вздумаешь выращивать редкие культуры или разводить бобров. Но получилось наоборот! Я не жалею, что купил этот маленький клочок земли, на котором мои предшественники выстроили небольшой домишко, лишив меня тем самым возможности проявить, как всегда невпопад, свою собственную инициативу. И правда, из всего того, что я купил после конкурса, только этот домик я еще не пытался продать.

Глава XIV

И все по-старому

Кто сейчас еще вспоминает об этом конкурсе? Я предпочел бы, чтоб о нем совсем забыли, лишь бы не слышать все то, что говорили о нем в последний раз. У некоего Грюшо, который со своими «2,5», буквально шел за мной по пятам, хватило наглости потребовать через своего адвоката первую премию, ссылаясь на то, что я, как актуарий, имел якобы возможность ознакомиться с официальными статистическими данными, недоступными для простого смертного. Процесс в конечном счете не состоялся. Но в души людей закралось сомнение. А поскольку в Соединенных Штатах в это самое время разразился скандал в связи с телевизионными викторинами, то и у нас стали поговаривать о злоупотреблениях во время конкурсов. И хотя эти клеветнические измышления не имели под собой никакой почвы, они быстро раздули ветер злословия, готовый подняться в любую минуту. Этого было достаточно, чтоб я стал получать по почте анонимные письма, авторы которых сообщали мне, что никогда не заблуждались на мои счет. Что толку доказывать свою невиновность? В глазах многих я все равно останусь ловкачом… Даже на службе до меня стали доходить неприятные разговоры. При моем приближении начинали шушукаться.

— Меня это всегда удивляло… Я сразу сказал: это но тот человек… Тут что-то нечисто.

С этой минуты Провидение стало для меня злым роком. Я знаю, что такое превратности судьбы, но до сих пор по крайней мере ее удары соответствовали моей собственной незначительности. Я давно привык подразделять свои дни на зеленые и красные. Если утром я порежусь бритвой, если первый набранный мной номер телефона окажется занятым, если консьержка остановит меня на лестнице, продавец в газетном киоске скажет: «Я только что продал последний экземпляр», — если в потоке автомобилей я пристроюсь в тот ряд, который движется медленнее остальных, я знаю заранее, что день у меня будет неудачным. Мне, актуарию, совестно в этом признаться, но, поскольку мне все время приходится основываться на теории вероятностей, я стал прибегать к ней по всякому поводу: я рассчитываю, есть ли у меня шансы проскочить через автоматическую дверцу в метро, остановится ли раньше меня у бензозаправочной станции несущийся впереди автомобиль…[222] Вероятно, это выглядит по-детски, но иногда приносит пользу: так я пришел к выводу, что в семидесяти девяти случаях из ста велосипедист, которого вы собираетесь обогнать, вместо того чтобы съехать на обочину, выезжает на середину шоссе.

С той самой минуты, когда Грюшо заявил о своих притязаниях, я понял, что передо мной загорелся красный свет. И на всех табло. Я подсчитал, что есть только один шанс из 66 миллиардов, что придуманная мной поздравительная открытка будет доставлена адресату в день его кончины. Так вот… произошло невероятное. И семья покойного не преминула написать генеральному президент-директору и выразить свое удивление по поводу столь досадного совпадения. И сразу же посылка поздравительных открыток ко дню рождения была прекращена. Моему авторитету, и без того подорванному клеветой соперника по конкурсу, был нанесен новый удар.

— Перемелется — мука будет, — сказал мне покровительственно Барнаж. — Слишком уж много говорили о вас, дорогой Бло… Вы еще пожалеете о том времени, когда жили в безвестности… Ну, а пока, что бы вы сказали, если бы вам предложили совершить небольшую инспекторскую поездку в Овернь? Инспекторские поездки имеют свою прелесть… Вы и сами знаете, вам же приходилось заниматься этим прежде. В районе Сен-Флур один агент как раз…

«Перемелется — мука будет…»

И вот мне предлагают вновь погрузиться в тот мрак безвестности, откуда Провидению угодно было извлечь меня.

Три небольшие инспекторские поездки… а затем…

Я возвращаюсь из путешествия по чужому мне миру. То общество, которое приоткрыло мне свои двери, а теперь снова захлопнуло их передо мной — я очень скоро это понял, — не для меня. Я не создан для того, чтобы блистать, кем-то казаться, постоянно выступать на подмостках. Вот, вероятно, почему, если у меня порой и щемит сердце, когда я думаю о столь быстро промчавшейся славе, я все-таки не проиграл. Меня больше не будет преследовать мысль, Что мне надо появляться на сцене, не будет мучить страх, знакомый одним лишь актерам, мне не надо будет обдумывать предстоящие разговоры, взвешивать каждое слово, чтобы быть «на уровне». Мне не придется больше, переступая порог гостиной, увеличивать свое напряжение до предела, поскольку ток, на котором я работаю, значительно слабее того, на котором работают остальные приглашенные. Как хорошо все-таки, когда не надо «ломать комедию», как легко, когда не надо без конца подыскивать новые темы для разговора. Как чудесно, усевшись в кресле, чувствовать себя самим собой и не бояться признаться в том, что ты не сделал ничего такого, что сейчас принято делать, что не посмотрел ничего такого, что сейчас принято смотреть, и пообедал в простом ресторане, а не у Жефри или Пискателли. Просто быть самим собой и не заботиться о том, что думают другие; молчать, не страшась того, что твое желание помолчать может быть принято за неумение поддержать беседу, глупость или безразличие.

Мне кажется, что я стою один на пустынном пляже после отлива. Приглашения стали гораздо реже. Новые друзья исчезли. Когда Тереза звонит им, они или уже уехали, или уезжают, или собираются уезжать. Лошадь моя бегает очень редко. Я продал свои акции. Тереза не стала продавать свою маленькую машину, но я со своей расстался. И я скорее испытываю от этого удовольствие, чем неудобства: как приятно спокойно прогуливаться по улицам Парижа и знать, что никто из твоих соотечественников не бросит тебе вслед: «Разъездились тут всякие!» И только несколько запоздавших счетов напоминают мне о том, что я мог когда-то считать себя богатым. Дети, которых все больше и больше занимает их собственная жизнь, едва замечают происшедшие перемены. Что же до Терезы, то, обманувшись в своих ожиданиях, она находит утешение в хлопотах по дому — дом всегда был ее сильной стороной — и заботах о появившемся у нас малыше, которого мы прозвали Запятой.

Барнаж сам даже не представляет, как он прав, убеждая меня, что я был гораздо счастливее, когда жил в безвестности. Укрыв меня с самого рождения от взоров окружающих, небо, видимо, вручило мне ключи счастья, которого я тогда не мог оценить. Если прежде никто не обращал на меня внимания, то последнее время я был слишком избалован им. Особенно вниманием женщин. И то, что должно было случиться, случилось: в моей жизни снова появилась женщина… Вторая Мириам.

И снова, стараясь примирить жизнь и театр, я разыграл одну из тех сцен, которые я описал выше. Опять мне на ум приходили все те же слова. Опять я слышал все те же советы. И снова я пользовался все теми же уловками. Только изменились маршруты моих путешествий: изменились возможности. Венеция заменила Лаванду. Но трудности оставались те же или даже возросли оттого, что мое лицо, которое еще недавно никому не было знакомо, теперь стало знакомо многим. Время это прошло… Настал день, когда я почувствовал, что не так уж молод, чтобы вести еще и нелегальную двойную жизнь, что у меня не хватает сил, чтобы каждый раз, уезжая из дому, искусно плести нити обмана, организовывать сеть сообщников. Во мне проснулся пенсионер. Я вошел во вкус смирения. Мне почти нравилось, что я старею: я чувствовал себя умиротворенным.

Мой маленький загородный домик — единственное, что осталось у меня от конкурса, — благодаря конкурсу я смог его купить еще до ухода на пенсию, — помог мне полюбить новую жизнь, вероятно настоящую… не те ничтожные светские радости, которые требуют больших усилий мысли в в награду лишь слегка щекочут ваше самолюбие, а иные радости — жизнь птиц, цветов, природы. Конечно, мне приятно, как и предсказывал один из моих знакомых — специалист по капиталовложениям, ступая по своей земле, думать: «Это мое…», но больше всего наслаждаюсь я здесь величайшей роскошью нашего времени, нашим священнейшим достоянием, право на которое ежеминутно попирается, — тишиной. Во время моего путешествия в поисках земли обетованной, которое конкурс и связанные с ним блага позволили мне совершить, меня повсюду преследовал шум. Куда бы вы ни поехали и как бы дорого ни стоила ваша поездка, никто не поручится вам, что где-нибудь на Огненной Земле или же на Галапагосских островах вы не встретите туриста, который лишь тогда чувствует себя хорошо, когда с помощью восхитительного транзистора, этого нового бича человечества, терзает тишину на сто метров вокруг.