1949
Апрель 1949-го — переведен в Бутырскую тюрьму. Приговор Особого совещания при МГБ: семь лет исправительно-трудовых работ. Остальные участники «Демократического союза» получили от десяти до семи лет.
Весна 1949-го — этапирован в Вятлаг на станцию Сорда. Работал землекопом на строительстве лесозавода, плотником, диспетчером планового отдела.
ЛЕТО 1951
Окончил лагерные курсы, после которых около трех лет был машинистом на лагерной электростанции.
ОКТЯБРЬ 1951
Освободился по зачетам рабочих дней, вернулся в Москву. Почти сразу был реабилитирован. Работал инженером-строителем, выпустил несколько книг воспоминаний и художественной прозы.
Живет в Москве.
В седьмом классе мы с приятелем Юрой Токаревым заигрались на большой перемене и опрокинули бюст Сталина. Рассыпался буквально на кусочки. Стало тихо. Коридор опустел в нескольких секунд.
Учителя с огромным страхом привели нас в кабинет директора, который сказал: «Чтобы ноги вашей завтра тут не было!» И мы исчезли.
Дома рассказать было невозможно. Страшно было думать об этом, страшно говорить. Как сказать: «Нас выгнали из школы, потому что мы разбили Сталина?» Такое обожествление было. Каждое утро мы уходили из дома, прятали в сарае портфели и болтались по Москве.
Учителя, видимо, переживали. Через четыре месяца к нам домой пришла классная руководительница. Случилось полное разоблачение.
Мой поступок родители восприняли стоически и решили со следующего года отправить меня опять в седьмой класс. Там я и встретил Борьку. Его отец сидел в Каргопольлаге под Архангельском, моя мама была с ним знакома, и когда Борис бывал у нас, всегда спрашивала о нем, очень его жалела. Может, поэтому отношения у нас с Борей сложились особые. И первый, кому Борис рассказал про подпольную организацию, был я.
Он сказал мне, что у нас в Кунцеве создается новая пятерка, осталось всего одно место…
Руководителем пятерки оказался Шурик Тарасов — двоюродный брат Бориса, студент МГИМО. Мы встретились очень романтично: на улице, поздним вечером, в дождь. Начался серьезный разговор: нужно спасать Россию, Россия гибнет. Под руководством Сталина это невозможно, вокруг одно сплошное вранье…
Израиль Мазус после ареста
Организация называлась «Демократический союз». Шурик говорил, что это огромное движение, оно есть в каждом городе, по всей стране. Что если мы погибнем, народ веками будет вспоминать о нас с благодарностью.
Конечно, мы хотели организовать борьбу, но конкретных планов у нас не было. Разве что познакомиться с военными и завербовать их. Даже думали в армию пойти.
* * *
В октябре 48-го Тарасов ночью явился к Борису и сказал, что его пытались арестовать: скрипнула калитка, во дворе послышались шаги — и он ушел дворами. Мы спрятали его в пустом доме моей тети.
Родители Тарасова ничего не знали. Они обратились в милицию, на него был объявлен всесоюзный розыск. Я понимал, что за мной тоже могут прийти, мы даже договорились, как будем действовать. Шурик говорил, у него есть капсула с цианистым калием: «Я покончу с собой! Я живым не дамся!» И я думал: конечно, наша организация действует по всей стране, мы должны жертвовать собой… Так высоко все это было!
* * *
У Тарасова была девушка, Майя Симкина. Она собиралась спрятать его у себя, а потом вдруг исчезла, на встречу не пришла. Мы объехали весь город, но ее не нашли. Когда мы вернулись, дверь в дом тетки была заперта изнутри.
Тетя жила на втором этаже, в мансарде. Дверь мог закрыть кто-то из соседей. Стучать и показываться им на глаза мы не хотели. Я отдал Шурику пальто, залез на крышу, пролез до форточки мансарды, залез внутрь, чтобы открыть дверь тетиной комнаты — и замер. За дверью стоял человек с пистолетом. Дуло было направлено на меня.
Меня оттеснили, положили на пол, обыскали. И повели к местному отделению МГБ. Вдруг кто-то сзади крикнул. Ко мне подвели Шурика. Оказывается, он спрятался за дверью, меня вывели, он тихо-тихо решил уйти — и напоролся на засаду внизу.
— Изя, возьми свое пальто, — только и сказал он.
«Им совершенно все известно»
В первый же день меня отправили к следователю. Туда же привели Тарасова.
— Изя, — сказал он, — ты себя не мучай. Им совершенно все известно.
— Как? И про…
— Да, и про Бориса. И про Аню тоже (еще одну участницу «пятерки». — Авт.). И все. Так я начал давать показания. Рассказывал следователю, что в стране нет демократии, идет эксплуатация крестьян. Я и следователя убеждал: надо же что-то делать, смотрите, что происходит в стране!
— Да ты что, еще и мне антисоветчину разводить будешь?! — возмущался следователь, но в протокол он это не заносил. Когда я увлекался и начинал рассуждать, что строй России — госкапитализм, он кричал: «Хватит!»
В конце, когда следствие закончилось, он сказал:
— Израиль! Если я к тебе в гости приду — пустишь?
Я подумал.
— Пушу.
Злобы против него у меня не было. Молодой парень, иногда на допросах говорил: «Посиди тут, я скоро приду, мне экзамен в юридическом сдавать».
Фамилия его была Погребняк. Имя — Жора.
* * *
Приговор — это как? Вызывают, перед тобой — один человек, абсолютно плюгавый. Говорит: «Вас приговорили к семи годам лишения свободы. Распишитесь». Даже головы не поднял.
Добрый человек Безгачев
В лагере человек раскрывается полностью. Если он ничтожество, это сразу видно. Но чаще всего в лагерь попадали неглупые грамотные люди, которые что-то понимали в жизни и что-то из себя представляли.
Надзирателей я не запомнил. Да западло нам было в какие-то отношения с ними входить! Помню только одного, доброго человека по фамилии Безгачев. Он единственный втихаря любил поговорить с заключенными. «Я смотрю, тебе посылки шлют. У тебя кто дома, папа, мама? Тебя любят?» Про себя любил поговорить, он был охотник, рыбак… Жил он в деревне, на месте которой построили лагерь. Деревню снесли, поставили вышки, осталось всего несколько домов, в том числе и его. Куда ему податься? К середине 30-х подрос — и пошел в надзиратели.
* * *
Весь срок мы, члены огромной организации, знали, что мы не одни. Повсюду, во всех лагерях искали своих.
Сколько мне осталось срока, я никогда не считал. Это, наверное, особенность молодости — думать, что время твое бесконечно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
