Читаем без скачивания Под покровом небес - Пол Боулз

— Oui — выговорила она.

— Toi pas Arabe[100], — произнес он, внимательно ее разглядывая. Потом победоносно повернулся к толпе и объявил, что леди — француженка. Толпа отступила на шаг назад, оставив его и Кит в центре. Тогда женщина возобновила свои требования денег. Кит по-прежнему стояла не двигаясь, с зажатой в руке тысячей франков.

Мужчина выудил из кармана несколько мелких монет и швырнул их не унимавшейся женщине, которая пересчитала их и не спеша отошла. Остальная публика, как видно, не испытывала желания расходиться; вид одетой в арабскую одежду французской дамы услаждал их взор. Но он был недоволен и с негодованием попытался убедить их пойти заняться своими делами. Он взял Кит за руку и мягко потянул за нее.

— Здесь нехорошо, — сказал он, — пойдем. — Он подхватил саквояж. Она позволила ему протащить себя через весь базар, мимо груды наваленных овощей и соли, мимо шумных покупателей и торговцев.

Когда они подошли к колодцу, где женщины наполняли водой свои кувшины, она попыталась вырваться от него. Еще минута, и жизнь причинит ей боль. Слова, возвращались слова, а под оболочкой слов обнаружатся вложенные туда мысли. Они скукожатся от жаркого солнца; их нельзя выпускать наружу, их надо хранить в темноте.

— Non! — крикнула она, выдергивая руку.

— Madame — сказал мужчина с упреком. — Идем присядем.

И вновь она позволила провести себя через толчею. В дальнем конце базара они прошли под аркадой; там, в тени, была дверь. В кишке коридора было прохладно. Толстая, одетая в клетчатое женщина подбоченившись стояла в конце коридора. Не успели они к ней приблизиться, как она завопила:

— Амар! Что за saloperie[101] ты ко мне привел? Ты же отлично знаешь, что я не пускаю туземок в свою гостиницу. Ты что, пьян? Allez! Fous-moi le camp![102] — Она надвигалась на них с мрачным видом.

На мгновенье оторопев, мужчина отпустил свою подопечную. Кит машинально развернулась и направилась к двери, но он обернулся и снова схватил ее за руку. Она попыталась вывернуться.

— Она понимает по-французски! — удивленно воскликнула женщина. — Тем лучше. — Тут она увидела саквояж. — Что это? — сказала она.

— Это ее. Она француженка, — объяснил Амар с ноткой возмущения в голосе.

— Pas possible[103], — пробормотала женщина. Она подошла поближе и посмотрела на нее. Наконец она сказала: — Ah, pardon, madame[104]. Но с такой одеждой... — Она осеклась, и в ее голосе вновь послышалось сомнение. — Понимаете, это приличная гостиница. — Она пребывала в нерешительности и все же, пожав плечами, неохотно добавила: — Enfin, entrez si vous voulez[105]. — И отступила в сторону, давая Кит пройти.

Но Кит прилагала бешеные усилия, чтобы высвободиться из тисков мужчины.

— Non, non, non! Je ne veux pas![106]— истерично завопила она, царапая ему руку. Потом свободной рукой обвила его шею и положила голову ему на плечо, рыдая.

Женщина уставилась на нее, потом на Амара. Ее лицо сделалось каменным. — Забери отсюда эту тварь! — разъяренно сказала она. — Отведи ее обратно в бордель, в котором ты ее подобрал! Et ne viens plus m'emmerder avec tes sales putans! Va! Salaud![107]

Солнце на улице показалось еще более слепящим, чем прежде. Мимо нее текли глиняные стены и лоснящиеся черные лица. Не было конца изматывающему однообразию мира.

— Я устала, — сказала она Амару.

Они находились в сумрачном помещении, сидя бок о бок на длинной подушке. Перед ними стоял негр в феске, протягивая каждому стакан кофе.

— Я хочу, чтобы все это прекратилось, — сказала она обоим, причем совершенно серьезно.

— Oui, madame, — сказал Амар, потрепав ее по плечу. Она выпила кофе и откинулась к стене, глядя на них сквозь полуприкрытые веки. Они говорили наперебой, они трещали без умолку. Ей было все равно, о чем. Когда Амар поднялся и вышел на улицу с этим типом, она с минуту подождала, пока их голоса стали неслышны, тоже вскочила и прошла через дверь в другой конец помещения. Несколько ступенек вели наверх. На крыше было так жарко, что она задохнулась. Невнятный гул, долетавший с базара, почти полностью перекрывало жужжание бесновавшихся вокруг нее мух. Она села. Еще минута, и она начнет плавиться. Она закрыла глаза, и мухи тотчас облепили ее лицо, садясь, взлетая и снова садясь как ошалелые. Она открыла глаза и увидела раскинувшийся со всех сторон город. Каскады искрящегося света заливали идущие террасами ряды крыш.

Постепенно ее глаза привыкли к жуткому блеску. Она различила предметы возле себя на грязном полу: куски тряпья; засохшие останки диковинной серой ящерицы; выгоревшие, сломанные спичечные коробки; и кучи белых куриных перьев, слипшихся с черной кровью. Куда-то ей нужно было пойти; кто-то ждал ее. Как ей предупредить людей, что она опоздает? Потому что сомневаться не приходилось — она опоздает, она уже отстает от графика. Потом она вспомнила, что не послала телеграмму. В этот момент из маленького дверного проема вышел Амар и направился к ней. Она с трудом встала на ноги.

— Подождите здесь, — сказала она, рванувшись мимо него, и вошла внутрь, потому что от солнца ей стало дурно. Мужчина посмотрел на ее бумагу, потом на нее.

— Куда вы хотите это послать? — повторил он. Она беззвучно потрясла головой. Он протянул ей бумагу, и она увидела написанные ее собственной рукой слова: «НЕ МОГУ ВЕРНУТЬСЯ НАЗАД». Мужчина пристально на нее смотрел.

— Это неправильно! — крикнула она по-французски. — Я хочу кое-что добавить. — Но мужчина продолжал смотреть на нее, смотреть не зло, выжидающе. У него были маленькие усы и голубые глаза.

— Le destinataire, s'il vous plaît[108], — снова сказал он.

Она сунула ему бумагу, потому что не могла придумать слова, которые ей нужно было добавить, а она хотела, чтобы сообщение ушло немедленно. Но она уже видела, что он не собирается его отправлять. Она потянулась и коснулась его лица, отрывисто проведя по щеке рукой.

— Je vous en prie, monsieur[109], — умоляюще сказала она. Между ними была стойка; он отступил назад, и она не смогла до него дотянуться. Тогда она выбежала на улицу, и Амар, черный Амар, стоял там.

— Быстрее, — крикнула она, не останавливаясь. Он побежал за ней, он ее звал. Куда бы она ни бежала, он не отставал ни на шаг, пытаясь ее остановить. «Madame», — на бегу продолжал твердить он. Но он не понимал опасности, а она не могла останавливаться, чтобы что-то объяснять. На это не было времени. Теперь, когда она выдала себя, установив контакт с другой стороной, счет шел на минуты. Они не пожалеют никаких усилий, чтобы ее отыскать, они взломают преграду, которую она возвела, и заставят ее посмотреть на то, что она там похоронила. По выражению лица голубоглазого мужчины она поняла, что он запустил в ход механизм, который ее уничтожит. «Vite! Vite!» — задыхаясь подгоняла она взмокшего от пота, протестующего рядом с ней Амара. Они очутились на открытом месте возле дороги, которая вела вниз к реке. Там и тут на корточках сидели полуголые нищие, и каждый бормотал им вдогонку свою краткую священную формулу. Поблизости больше никого не было.

Наконец он настиг ее и вцепился ей в плечо, но она только удвоила усилия. Вскоре, однако, она замедлила бег, и тогда он крепко схватил ее и заставил остановиться. Она опустилась на колени и вытерла мокрое лицо тыльной стороной руки. Выражение ужаса по-прежнему стояло в ее зрачках. Он присел рядом с ней в пыли и неловкими похлопываниями попытался ее успокоить.

— Куда вы так несетесь? — спросил он через минуту-другую. — В чем дело?

Она не ответила. Налетел порыв горячего ветра. Вдали, по ровной дороге, ведущей к реке, плелись мужчина и два вола.

— Это был мсье Жефру. Он хороший человек. Вам не нужно его бояться. Он пять лет работал на «Postes et Télégraphes».

Звук последних слов пронзил ее, как вошедшая под кожу игла. Она вскочила.

— Нет, я не хочу! Нет, нет, нет! — застенала она.

— И знаете, — продолжил Амар, — деньги, которые вы хотели ему дать, здесь не годятся. Это алжирские деньги. Уже в Тесалите они запрещены. Это контрабанда.

— Контрабанда, — повторила она; это слово абсолютно ничего не значило.

— Défendu![110] — смеясь сказал он и сделал попытку поднять ее на ноги. Солнце палило нещадно; с него тоже градом катился пот. В ближайшее время она не пошевелится — силы оставили ее. Он немного подождал, заставил ее накрыть голову капюшоном накидки и откинулся на спину, завернувшись в свой бурнус. Ветер усилился. По плоской черной земле, как потоки хлынувшей по склонам белой воды, устремился песок.