Читаем без скачивания Ночная охота - Юрий Козлов

— Кто такой Бабострас Дон? — поинтересовался Антон.

— Видите ли, шеф, — откашлялся Луи, — Бабострас Дон, Джонсон и Полидевк — авторы, скажем так, традиционные для нашего издания. Закон о печати был принят почти сто пятьдесят лет назад. Согласно закону, провинциальная газета должна выходить не более чем на четырех полосах и иметь никак не более трех авторов. В остальном, естественно, — рекламе, кроссвордах, частных объявлениях — мы совершенно свободны. Сто пятьдесят лет назад авторами были: Бабострас Дон, Джонсон и Полидевк. Сейчас, конечно, пишут другие люди, но мы сохранили эти имена, чтобы читатель ощущал незыблемость, преемственность и вечность фундаментальных ценностей истории и бытия — свободы, демократии, рынка.

— Но как быть со львом? — спросил Антон. — Насколько мне известно, львов на земле не осталось.

— Вы совершенно правы, шеф, — развел руками Луи. — Львов не осталось. Но поскольку ценности свободы, демократии и рынка непреходящи и вечны, соответственно вечны и люди, претворяющие их в жизнь, в нашем случае руководящие работники администрации провинции. Читатели должны понимать, что раз демократия вечна, вечен и правитель, демократически управляющий провинцией. В «рассказе-были», по всей видимости, речь идет о юных годах правителя. Я хочу сказать, шеф, что в пространственно-временном континиуме свободы и демократии, как в волшебном зеркале, возможны любые превращения. Демократия — вечная игра, шеф. Газета — всего лишь бледное отражение величественной игры.

Антон внимательно посмотрел на Луи. Он понял, почему эта сволочь весела, толста и добротно одета. Луи принадлежал к числу немногих людей, сводящих с ума многих людей. Такие во все времена хорошо оплачиваются, жрут от пуза, живут, не жалуясь на жизнь.

— Но ведь читателям доподлинно известно, — возразил Антон, — что львы давно вымерли, а главы администрации так же смертны, как и все остальные жители провинции, я бы сказал, повышенно смертны…

Может быть, Антону показалось, но отчаянье в глазах женщины у окна сменилось интересом. Антон примерно представлял, чего она ждет от него. Антон был в одночасье поставлен главным над газетой, традиционно существующей поверх лжи и правды. Он сам точно не представлял, чего хочет от напичканного кроссвордами и рекламными объявлениями идиотского и никому не нужного листка под набившим оскомину названием «Демократия». Но смутно чувствовал, что и женщина у окна хочет того же. Антон вновь задумался о странности Божьего мира, когда в душе люди стремятся к одному, повседневными же своими делами — как увядающая газетная женщина у окна — способствуют утверждению совершенно противоположного.

— Ваши замечания, шеф, — между тем подал голос Луи, — бесспорно точны, как говорится, не в бровь, а в глаз, но как быть с законом о примате законов демократии над законами и демократией? Действительность, демократия, законы могут быть какими угодно. Мы должны отражать только и исключительно законы демократии!

Что будет, подумал Антон, если он пристрелит Луи на месте? Конявичус поможет выкрутиться? Женщина с красивым увядающим лицом, по всей видимости, упадет в обморок, дальнейшие отношения между ними станут проблематичными. Надо же, посмотрел Антон на женщину, тяготится порядком вещей, а главную сволочь не убей…

— В жизни не существует ничего вечного, — задумчиво, потому что сам не был в этом уверен, произнес Антон. — За исключением Бога и температуры воздуха. Как вы думаете, какая будет завтра погода?

— Наверное, жарко, — пожал плечами Луи.

— Сократите на несколько строчек великолепный «рассказ-быль», — Антон решил, что его дело не убеждать подчиненных, а приказывать подчиненным, — сообщите читателям, что завтра будет жарко. Ну а в следующем номере…

— Это невозможно, шеф! — воскликнул Луи.

Антон и раньше знал, что человека гораздо легче заставить совершить злодеяние, чем какое-нибудь благое, да просто нейтральное дело.

— И все-таки, — ласково, как некогда на него самого капитан Ланкастер, посмотрел Антон на трясущегося не то от страха, не то от несогласия Луи, — вы сделаете это.

— Я не могу, шеф, — как раненый, простонал Луи, и Антон чуть было искренне его не пожалел. — Это противоречит… демократии… всему! Я требую письменного распоряжения!

Антон взял ручку, лист бумаги: «Приказываю напечатать, что завтра будет жарко», размашисто расписался. Последний раз он расписывался накануне отправки на трудфро в получении браслета и суточных, которых, впрочем, так и не увидел.

— Благодарю, шеф, — озабоченно вытянул губы в трубочку Луи, — теперь необходимо, чтобы на ваше распоряжение наложил резолюцию глава администрации. Поскольку газета должна печататься немедленно, я полагаю, что этот номер можно оставить без изменений, ну а со следующего… После того, разумеется, как глава администрации даст добро, мы…

Антон догадался, что Луи трясся вовсе не от страха или несогласия — от смеха. Улыбаясь, он приблизился к Луи, уточнил: визировать ли Ланкастеру на этом листке или необходима бумага на бланке с гербом свободы и печатью? Как только Луи открыл рот, Антон одной рукой обхватил его за шею, другой выхватил пистолет.

— К окну! — крикнул редакционным людям, подмигнул широко распахнувшей глаза увядающей женщине, уткнул дуло Луи в висок. Жирный его подбородок, как тесто, трясся у Антона на локте. — У меня нет времени разговаривать с тобой, ублюдок! — дико заорал Антон, вдавил дуло в висок Луи. Вдруг и впрямь захотелось выстрелить, чтобы никогда больше его не видеть и не слышать. Луи понял это и затих. Тесто на локте у Антона похолодело. — Выполняй немедленно!

Дрожащей рукой Луи вычеркнул из «рассказа-были» описание гривы льва, «приветственно вставшей при виде главы администрации», вписал: «Погода на завтра. Будет жарко», проштампелевал все четыре полосы жирным фиолетовым штемпелем «В печать», поставил число и время, расписался.

— Где типография? Ты! — Антон обратился к женщине, так и не успевшей зажечь сигарету.

— Внизу, — голос ее звучал, как и ожидал Антон, словно она готовилась к смерти.

— Сколько времени печатается газета?

— Час, — ответила женщина, — мы обычно печатаем пять тысяч экземпляров.

— Отнеси в типографию, — велел Антон Луи, для острастки выстрелив в потолок.

Тот выбежал на лестницу, как бы унеся на животе дверь.

— Все свободны, — повернулся Антон к редакционным людям. — Вы останьтесь, — нашел взглядом женщину — сейчас, впрочем, она отнюдь не увядала. — Мне скучно одному, — притворил за вышедшими дверь.

Чем пристальнее Антон смотрел на женщину, тем больше она ему нравилась. Она как бы состояла из нематериального: тоски, неких смутных идей, разочарования, горечи, усталости, прочитанных и читаемых книг. Это приближало ее к Богу. Но при этом она была вполне земной: ела-пила, добывала одежду, устраивала быт, с кем-то спала, а главное, как и все смертные, стремилась выжить. Тут был излом, слабое место. Антон ощутил желание немедленно завалить ее на стол. В противоречивом соединении нематериального — духовного — и телесного открывалась очередная правда о человеке, и она, как и все предыдущие, оказывалась малоутешительной. Соединение нематериального и телесного предстало своего рода эластичной переносицей — местом, где Бог постоянно держал красное пятнышко лазерного прицела. Антон, быть может, безо всяких на то оснований, подумал, что женщина стоит к совершенству много ближе прочих, доселе виденных им людей. Еще Антон подумал, что, решись он завалить женщину на стол, вряд ли бы она оказала ему действенное сопротивление. Таким образом идея совершенства изначально заключала в себе бессилие и слабость, так как всякий мог в удобный момент над ней надругаться. Завалить, как пришло в голову Антону применительно к данным обстоятельствам, на стол. Распять, как пришло в голову другим применительно к другим обстоятельствам, на кресте. И уж совсем нелепая мысль посетила Антона, что сущность Бога — бесконечность, и нет разницы, вечно ли куда-то идти, каменно ли стоять на одном месте, — и в первом и во втором случае узнаешь о Боге одинаково мало. Впрочем, то было чисто умозрительное заключение, которое расслабляло волю, уводило в сторону от конкретных дел, которых Антону сегодня предстояло переделать немало.

— Поверьте, — сказал Антон женщине, — я знал многих, кому жилось гораздо хуже, чем вам. Вы — Бабострас Дон! Я смотрел на лица присутствующих. Только вы можете так прихотливо фантазировать!

— Я — Бабострас Дон лишь в той мере, в какой можно смириться с хлебом, который ешь, — возразила женщина. — Я устала проклинать себя за то, что не могу питаться, скажем, землей или воздухом.

— Проклинать себя за хлеб — все равно что проклинать себя за то, что родился на свет, — возразил Антон.