Едва ли есть необходимость напоминать, что в многочисленных дошедших до нас лексикографических трудах, особенно в собраниях пословиц, в антологиях и хрестоматиях эротические подробности поистине неисчислимы; но эти работы не могут стать предметом нашего рассмотрения ввиду того, что представляют собой не самостоятельный вид литературы, но лишь выписки из имевшихся литературных произведений. Конечно, задайся компетентный исследователь целью выискать в этих источниках эротический материал, дело того бы стоило. Его добыча была бы поразительно богата.
V. Заключительный период
Нам осталось дать краткий обзор заключительного периода греческой литературы, который принято датировать промежутком между 300-530 г. н. э., тем временем, когда греко-римская культура, самый драгоценный цветок на древе человечества, постепенно умирала. Ее уничтожение — эту самую прискорбную катастрофу из всех, когда-либо постигавших род человеческий, следует объяснять внешними причинами, такими, как вторжения варварских народов, среди которых следует упомянуть парфян и блеммиев, а также не в последнюю очередь германские орды готов; но важнейшей из них было все возрастающее влияние христианства. Язычники, особенно со времени правления императора Аврелиана, который в 275 году, после пятилетнего правления, как и многие другие люди культуры, пал под кинжалами заговорщиков, несомненно, предпринимали попытки соединить христианское и языческое мировоззрения в так называемом культе солнца — но тщетно; «терпимое» христианство не приняло в нем участия, оно было слишком исполнено злосчастных иллюзий относительно своего превращения в универсальную религию; и жизнь шла своим чередом, и рылась могила красоте и чувственной радости, говорящей «да» миру.
Но дело не только в этом. Высокие слова, которые с гордостью произносились древними греками — свобода, независимость, свобода слова и другие, — поблекли в эпоху автократии цезарей, правивших из новой столицы мира — Византия, или, как он теперь назывался, «Константинова града», и именно этой эпохой византийской чиновной иерархии рожден раболепный тон, который и поныне принят в общении между «подчиненным» и «начальником», и который справедливо зовется низкопоклонством (Byzantinizmus).
1. Поэзия
Начиная разговор с поэзии, упомянем в первую очередь папирусный фрагмент эпиталамия (см. каталог греческих папирусов в книге J. Rylands Lybrary, Manchester, 1911, № 17). Никого не удивит тот факт, что посещение мимов и пантомим со временем стало предосудительным и потому сначала было запрещено для студентов римского университета и наместников, а постепенно запрет был распространен и на более широкие круги населения. Однако окончательный запрет пантомимы совершился при императорах Анастасии и Юстиниане. Несомненно, уже задолго до этого женские роли исполнялись обычно девушками, причем весьма сомнительной репутации. Песни хора, придававшие тексту связность, имели, по всей видимости, чрезвычайно вольный характер.
Квинт Смирнский оставил эпическую поэму в четырнадцати книгах, посвященную «послегомеровским событиям»; его поэма есть не что иное, как скучное подражание приключениям древнего эпоса. Этого не скажешь об эпосе в сорока восьми песнях Нонна-из египетского Панополя. Эпическая ширь, разнообразящаяся бесчисленными эпизодами, исполненная цветущей чувственности, ярких жизненных красок и подлинного языческого мироощущения, воспевает деяния Диониса. Это обширное произведение повествует о походе Диониса в Индию; эротические подробности этого гигантского эпоса странствий настолько многочисленны, что вполне заслуживают обстоятельного изложения в отдельной монографии.
В эпоху Юстиниана жил, по всей вероятности, такой милый поэт, как Мусей, который оставил нам небольшой эпос (или, вернее, эпиллии) в 340 гекзаметров, посвященный любви Леандра к Геро; эта небольшая поэма, эротический сюжет которой приобрел общую известность благодаря балладе Шиллера, была (очень удачно названа цюрихским профессором Г. Кехли «последней розой увядающего сада греческой поэзии».
Возможно, Мусею принадлежит также авторство прекрасного стихотворения, частично сохраненного «Палатинской Антологией» (ix, 362) и повествующего о любви речного бога Алфея к нимфе источника Аретусе, которую бог преследовал на всем пути от Элиды до самой Сицилии, где и сочетался с ней любовью.
Вторым веком нашей эры следует, по-видимому, датировать совершенно неучтивые стихи из «Зеркала женщин» Навмахия, частично сохранившиеся у Стобея (Anth., xxii, 32; xxiii, 7).
Во второй половине шестого века нашей эры адвокат Агафий из Миррины обнародовал сборник эпиграмм в семи книгах; шесть из них содержали стихотворения, посвященные любви, часть которых дошла до нас в составе «Палатинской Антологии» (Агафий, v, 269, 294):
К милой на ложе легла, потеснив ее грубо, старуха,Деву прижала фобом жадная злая карга,Словно сгена крепостная ее оградив от соблазна,Оберегая от всех поползновении чужих.Двери служанка затем расторопная быстро прикрылаИ повалилась у ног, чистым упившись вином.Не испугали меня: крюк дверной приподнял я бесшумно,Платьем ночник загасил дымный, под ложе заполз.Вором проник я сюда, обманув задремавшего стража,И в ожиданьи притих, лежа на брюхе своем.Но, понемногу затем распрямил я свой стан и расправилЧлены затекшие там, где позволяла стена.Вылез и с девушкой лег я неслышно и, грудь охватившиНежную, долго ласкал, милой целуя лицо.Трудно прекраснее рот разыскать в целом мире и лучше,Радовал негою он и опьянял мне уста.Губы — добыча моя, поцелуй ее нежный осталсяСимволом схватки ночной, знаком любовной борьбы.Ведь я твердыни не взял, не сломал я ограды и крепость,Не разгромил до конца, девство ее сохранив.Неодолимой стеной предо мной оно твердо стояло,Но в состязаньи другом быстро разрушу его.Вряд ли удержат меня все преграды, и после победыЯ Афродите венок, коль повезет, принесу.
[перевод Т. М. Соколовой и М. Н. Цетлина]
Эпиграмматист Паллад из Александрии, живший на рубеже IV—V веков, оставался язычником. По профессии он был школьным учителем и так страдал от бедности, что ему пришлось продать некоторые издания классиков из своей библиотеки; ко всему прочему, он был женат на «сатане в юбке»[100]. Поэтому совершенно неудивительно, что в его сборнике нет ни одной эротической эпиграммы, зато в нескольких эпиграммах он с беспримерной язвительностью говорит о своем отвращении к женскому полу: «Каждая женщина — злоба и яд; она доставляет радость только два раза в жизни: первый — в свадебном покое, второй — на одре».
От Павла Силенциария, придворного чиновника Юстиниана (годы правления 527-565), до нас дошло семьдесят восемь эпиграмм, главным образом эротических, чувственность которых не могла быть превзойдена ни одним другим эпиграмматистом («Палатинская Антология», v, 252, 255, 258, 259, 620):
(а) Милая, скинем одежды и, оба нагие, теламиТесно друг к другу прильнем в страстном объятъе любви.Пусть между нами не будет преград. Вавилонской стеноюКажется мне на тебе самая легкая ткань.Грудью на грудь и губами к губам... Остальное молчаньемСкрыто да будет, — претит мне невоздержность в речах.(б) Видел я мучимых страстью. Любовным охвачены пылом,Губы с губами сомкнув в долгом лобзанье, ониВсе не могли охладить этот пыл, и, казалось, охотноКаждый из них, если б мог, в сердце другому проник.Чтобы хоть сколько-нибудь утолить эту жажду слиянья,Стали меняться они мягкой одеждою. ОнСделался очень похож на Ахилла, когда, приютившисьУ Ликомеда, герой в девичьем жил терему.Дева ж, хитон подобрав высоко до бедер блестящих,На Артемиду теперь видом похожа была.После устами опять сочетались они, ибо голодНеутолимой любви начал их снова терзать.Легче бы было разнять две лозы виноградных, стволамиГибкими с давней поры сросшихся между собой,Чем эту пару влюбленных и связанных нежно друг с другомУзами собственных рук в крепком объятье любви.Милая, трижды блаженны, кто этими узами связан.Трижды блаженны. А мы розно с тобою горим.(в) Краше, Филинна, морщины твои, чем цветущая свежестьДевичьих лиц; и сильней будят желанье во мнеРуки к себе привлекая, повисшие яблоки персей,Нежели дев молодых прямо стоящая грудь.Ибо милей, чем иная весна, до сих пор твоя осень,Зимнее время твое лета мне много теплей.
[перевод Л. Блуменау]
О бане, одно отделение которой отведено для мужчин, а другое — для женщин, он говорит следующее: «Надежда сопутствует любви, но невозможно застичь женщин, ибо могучую Пафийскую богиню удерживает маленькая дверь. Однако сладостно и это: когда люди охвачены любовью, надежда воистину слаще исполнения желаний».
