вознесен Голгофский крест и вечно распинается на нем Истина, недостаточно видеть вечное Воскресение, вечно пребывающую в мире Пасху. И даже ощущение апокалипсических свершений, вечно не только угрожающих миру, но и реализуемых в человеческой истории, не исчерпывают того, что вечно воплощается в мире.
В известном смысле каждый человеческий образ, явленный и раскрытый нам в Евангелии, отображается в ходе человеческой истории. Так же блудница продолжает омывать слезами ноги Спасителя, так же ввергается в бездну стадо свиней, так же обращается мытарь, и ученики так же идут, оставив свои сети, за Учителем. И вечно отрекается Петр, и вечно по вере идет он по водам, и вечно противостоят Христу блюстители закона, книжники и фарисеи, и задают Ему лукавые вопросы и предают Его, и толпа кричит: «Распни, распни Его!»
В макрокосме вселенной, в мировой истории мы узнаем целые периоды, стоящие под тем или иным знаком Евангельского повествования. Евангельской хронологии, конечно, нет, потому что в Божиих судьбах наша земная, временная последовательность случайна. Может быть, все время существует все наличие евангельских событий, и Рождество единовременно с Голгофой, и Голгофа с Воскресением. Мы просто только чувствуем, что каждая эпоха выдвигает по преимуществу то, что ей ближе и более свойственно.
И тянутся долгие века, когда книжники, законники и фарисеи блюдут завещанный им отцами закон, когда в этом вечном всемирном Израиле все покойно, пророки молчат, жертвы приносятся в храме, фарисей бьет себя в грудь и благодарит Бога за то, что он не как этот мытарь[84].
Потом в мир врывается огонь. И вновь и вновь звучит призыв Предтечи к покаянию, и вновь и вновь ломается устоявшаяся жизнь, и рыбаки бросают сети, и люди оставляют непохороненными своих мертвецов[85], чтобы идти за Ним. А потом вечно выполняется пророчество: дом оставляется пуст[86], солнце гаснет, земля раскалывается на куски, – и нет человеку пристанища. Голгофа разрастается, становится всем миром. Ничего не остается, кроме Креста. Человечество призывается к жертве. И падая, предавая, изнемогая, вновь подымаясь, оно идет на эту жертву.
Не надо проводить точных исторических параллелей. Само собою разумеется, что портретного сходства мы тут получить не сможем, но вместе с тем каждому ясно, в какую эпоху мы живем. Каждый помнит, как недавно еще, в сытом и устоявшемся мире, законном и по-своему добродетельном, звучали благодарственные молитвы фарисея, и каждый слышит, как за окнами домов толпа и сейчас взывает: «Распни, распни Его!» И каждый чувствует тяжелую поступь шагов, возносящих свой крест на Голгофу.
Кроме такого макрокосмического вечного воплощения Евангелия в мире, есть и иное – существует некий микрокосм Евангельского повествования. Это каждая отдельная душа человеческая. И не то что каждому человеку дано как бы повторить один из Евангельских образов – нет, – каждый повторяет все Евангелие, или, вернее, может повторить все Евангелие. Мы в себе совмещаем и мытаря, и фарисея, и верим, и не верим, и следуем за Христом, и предаем Его, и отрекаемся от Него, и висим рядом с Ним на кресте, и, как разбойник, взываем, чтобы Он помянул нас в Царствии Своем[87].
В этом смысле неложно обетование, данное Христом грешнице, что то, что она сделала Ему, помянется везде, где будет проповедано Евангелие[88].
И можно говорить не только о подражании Христу, а и о каком-то неизбежном подражании Евангелию, не только о том, что человек стремится к Христову совершенству, но и о том, что он падает во все бездны, о которых повествует нам Евангелие.
Человек вечно находится в раздоре, в расколе, в несмолкаемом споре с самим собой. И внутренний путь его определяется, с одной стороны, своими собственными законами, непередаваемыми внутренними событиями, изменениями таинственных пейзажей его души, – с другой стороны, находится в зависимости от внутреннего пути эпохи, в которую он живет, отражает ее, сотрудничает с ней. Если эпоха фарисействует – то очень трудно человеку не быть фарисеем, если эпоха насыщена трагизмом, если все гибнет кругом, если человечество чувствует себя на Голгофе – то и отдельный человек гораздо острее воспринимает этот трагизм жизни, легче идет путем жертвы, сознательно подымает крест на свои плечи.
В этом смысле макрокосм связан с микрокосмом. Они взаимно обусловлены, они взаимно влияют.
И если принять такую возможность стояния каждой эпохи под особым знаком евангельских образов, то, может быть, будет ясно, что каждая эпоха имеет какие-то специфические свои добродетели, а также особые пороки, ей преимущественно свойственные. Может быть, можно условно говорить об истории пороков и об истории добродетелей. И это было бы так же характерно, как говорить об истории искусства или истории образа правления, истории мысли человечества и т. д.
Но если мы внимательно присмотримся к тому, как развивается в мире человеческий дух, то увидим, что самое для него характерное – это чередование огромных, почти всегда мучительных и трагических подъемов с эпохами некоего мерцания, блюдения огня, консервирования уже потухающих порывов.
Ветхий Завет является в известном смысле точным регистратором того, как это происходило в Израиле.
Начиная с блаженных времен райского существования, когда Адам давал имена всему существующему и общался с Богом, начинается длинная цепь падений и восхождений человечества. Райское блаженство было прервано грехопадением. Человек оказался вынужденным в поте лица есть хлеб свой, – может быть, в поте лица, то есть с невероятными духовными усилиями сберегая в своей душе отблеск райского света. Он был призван как бы только к консервированию, к памятованию, к верности, а не к новым Богооткрытиям, не к новым райским видениям. И даже в этой малой задаче он падал и предавал, он опустился на самое дно греха, он, в лице Каина, поднял руку на брата, он, в лице бесчисленных своих представителей, грешил и предавался пороку.
Что в этих сумерках первозданного человечества могло быть особой добродетелью? Только эта верность райским воспоминаниям, только эта вера грядущим событиям, только трезвая и размеренная поступь, пересекающая долину плача и греха.
Так рождался прототип законников, прототип всех блюдущих вчерашний день, охраняющих традиции, сделавших верность и память вершиной своих восхождений.
Душа человеческая, может быть, тогда уже испугалась дерзаний. (Не дерзание ли увело прародителей из Эдема?) Душа человеческая тогда уже стала ограничивать свою свободу. (Не свобода ли заставила Еву поддаться искушениям змия?) Душа человеческая отреклась от выбора. (Выбирают только падение, только отречение. Добродетель же призывает к неподвижному пребыванию во вчерашнем дне, к блюдению, к памяти, к ожиданию.)
Так начался унылый, будничный, однообразный путь падшего человечества. И это длилось века.
