Леонид Витальевич задумался. Предстоял неприятный разговор. Уже не первый, но последний: следовало паковать вещи, отплытие назначено на шесть утра, а корабль — он это видел — уже начал погрузку с наступлением темноты...
— А почему, собственно, такая паника? — спросил, откинувшись в кресле, Шабеко-старший, и стекла пенсне его неприязненно сверкнули, точно выстрелили. — Насколько я припоминаю, еще вчера тебя накрепко держали здесь коммерческие дела?
— Они благополучно окончились. Меня более уж ничто не держит.
— Рад, что благополучно. Имею ли я, однако, право узнать: какие, собственно, дела?
— Обычные торговые операции, отец. Ничего сверхъестественного. А почему тебя это вдруг заинтересовало? Ты всегда был равнодушен к тому, что я делал и делаю.
— Вероятно, появились основания. Обстановка архинапряженная, и тут, на пятачке русской земли, выявляются и подвергаются испытанию нравственные качества каждого человека. При катаклизмах легко обнаруживаются и негодяи, и мздоимцы — одним словом, человеческий мусор.
— Не понимаю, о чем ты? Обо мне? — холодно пожал плечами сын. — Объяснись.
— К имени твоему... То есть к нашей фамилии здесь, в Севастополе... — Виталий Николаевич беспокойно заметался в кресле. — Я же не слепой, не глухой! Вокруг имени твоего, Леонид, ходят слухи, порочащие... Я далек от твоих дел — да! Но ты мой сын. И хочешь теперь, чтобы судьбы наши соединились. Ты предлагаешь мне отъезд, эвакуацию, бегство, жизнь на чужбине, в изгнании. Так? Но я должен знать, должен! Кто ты, Леонид Витальевич? Кем стал? Каково твое credo, бывший адвокат Шабеко? Полная откровенность. Иначе наши пути расходятся. Dixi!
— Прежде чем защищаться, я должен знать, отец, в чем меня обвиняют. Кто? И какие к тому доказательства?
— Но мы не на процессе, мой дорогой! У нас должен быть откровенный, доверительный разговор.
— Тем более, — сдерживаясь, ответил Леонид и подумал: «Блаженный. Да он мхом порос в крымских лесах. Разве ему что объяснишь? Зряшная затея...» Но вспыхнувшее сострадание к этому маленькому старому человечку, утонувшему в кресле, вновь сдержало его, и он добавил как можно мягче и почтительней: — Я готов ответить на любой твой вопрос, отец. — И повторил многозначительно: — На любой.
— Одна из газет, не помню уж и какая, упоминала твое имя в связи с некими, как там выражались, крупными аферами с царским флотом, продажей кораблей.
— Обычное газетное преувеличение, отец. Дело идет лишь о металлоломе. Должен тебе заметить: я всего представитель одного из банковских заграничных домов. Дом солидный, но я, как ты понимаешь, не самый главный представитель, мои полномочия весьма скромны. Мне приказали покупать лом, я выполняю приказания. Такова уж моя работа, отец. Если я буду плохо работать, меня заменят другим агентом.
— Ты излагаешь бесспорные положения, Леонид. Но ты, как говорят, один из ближайших помощников Кривошеина. Это плохо согласуется с твоим определением «агент».
— Я же не виноват, что Кривошеин для них тоже агент, — увидев ироническую улыбку на лице Щабеко-старшего, Леонид трижды нажал кнопку звонка под люстрой. Незамедлительно появилась домоправительница, рекомендованная хозяином дома вместе с лучшей квартирой, занимающей целый этаж. Домоправительница была высока, статна и очень напоминала васнецовских красавиц крестьянок. Она выжидательно остановилась на пороге, спокойно поглядывая из-под соболиных бровей огромными серыми глазами. — Прошу вас, Екатерина Мироновна, — ласково сказал Леонид Витальевич, — распорядитесь, пожалуйста, насчет ужина.
Домоправительница уплыла, точно королева. Мужчины проводили ее восхищенными взглядами.
— Умеешь ты устраиваться, Леонид, — сказал с осуждением старший. — Ума не приложу, когда к тебе пришло это умение. В гимназии и университете, помнится, тебя отличал крайний интерес к чисто научным дисциплинам. Я надеялся, это твой путь. Особенно по получении степени кандидата права... Ну, думал, станет хорошим адвокатом. Не Плевако, так Шабеко, — грустно пошутил он. — Я, конечно, виновен и перед тобой, и перед Святославом — мир праху его!.. Я мало занимался вами, вот и не уследил, когда вы оба переменились. Когда?
— Это произошло тогда, когда я пошел юрисконсультом в земельный банк, отец. Там я сразу забыл науку. Иные интересы стали занимать меня.
Миловидная горничная в крахмальном фартуке и белой стоячей кружевной наколке — как в прежние времена — вкатила столик с едой и шампанским в серебряном ведерке. Расторопно взмахнула чистой, хрустящей скатертью, принялась споро сервировать стол под руководством красавицы домоправительницы, дирижирующей молча, одними глазами.
— На три куверта, Маруся, — заметил Леонид Витальевич, придирчиво следящий за действиями горничной. И пояснил, перехватив удивленный взгляд отца: — Для Екатерины Мироновны. Дело в том, что у нас сегодня не обычный ужин, — продолжил Леонид Витальевич со значением. — Он многое должен... ну, изменить, что ли. И я многого жду от него, во всяком случае. Вечер решений, одним словом.
— Все это вместе взятое вызывает у меня прилив не столько любопытства, сколь голода, — Шабеко-старший с удовольствием оглядывал стол. Он всегда любил вкусно поесть и давно уже не видел столов, уставленных такими яствами. И не удержался, чтобы не пошутить: — За такой ужин я соглашусь по твоему приказанию на любое решение.
— Ловлю на слове, отец. — Леонид Витальевич сделал широкий приглашающий жест: — Прошу за стол!
— Ну что ж. Сначала ужин, потом разговоры, уговоры, споры, принятие решений — не так ли?
— Принимается, — совсем повеселев, сказал Шабско-младший. — Тогда я произнесу тост.
— А без тостов? — размягченно произнес Виталий Николаевич, выбирая желтовато-розовый, самый нежный кусочек лососины. — Все излишнее вредно, как говорили древние, — onine minimum nocet. Какие поводы, я что-то не припоминаю? Есть? Да?
— Ты это решишь сам, несколько позднее... — Сын наполнил три фужера шампанским. — Давайте проведем ужин за взаимоприятной беседой. Наш последний ужин на Екатерининской улице святого града Севастополя, потому как завтра нас здесь уже не будет.
— Я еще не принял решения! — поспешно и твердо заметил Шабеко-старший.
— А я говорю лишь про себя и Екатерину Мироновну, которая согласилась — хвала ей! — разделить мою судьбу и уехать со мной.
— В качестве кого-с? — всем корпусом повернулся к сыну профессор, не скрывая насмешливого удивления: он ничего не знал и не видел. Отношения сына с красавицей казачкой оказались для него полной неожиданностью, это и сердило его: — Невесты, жены, секретарши? Простите, не имею чести достаточно знать вас.
— Да мне все равно, господин Шабеко, — сказала та и было в ее ответе столько равнодушия и безысходной тоски, что отец и сын невольно переглянулись. — Я удрать отсюда хочу. Птицей бы море перелетела, рыбой — за час переплыла.
— Чем это земля отчая так не потрафила вам?
— Злой мачехой для меня земля отчая стала. Кругом могилы, куда ни пойди. Тошно, сил нет! Одна я. А больше не спрашивайте ни о чем: правды не скажу, а врать охоты нет. Простите. — Она вспыхнула, но, сдержав себя, закончила равнодушно, с каменным лицом: — Я по хозяйству. Вынуждена нас покинуть, господа. — И вышла, невозмутимая, статная и прямая, точно несла на плечах коромысло с полными ведрами.
— Пояснить? — спросил сын с вызовом.
— Житейская трагедия, вероятно, — хмуро ответил отец. — Белые вырезали семью, служившую красным. Хотя — вероятнее, красные уничтожили семью казачьего полковника, который развалил тысячи их семей.
— Твоя прозорливость гениальна, отец. Но две поправки я все же вынужден сделать. Она дочь казачьего полковника, достаточно известного и либерального, чтобы участвовать в управлении Донским Кругом. Его обширное семейство решительно разделилось на два лагеря. Красные и белые оказались в одной семье и за три года борьбы благополучно уничтожили друг друга. Заодно и мужа Кати, ничего не знавшего о нашей междоусобице, удравшего из австрийского плена и добравшегося до Новочеркасска. Он не смог разобраться в ситуации — вот Катерина и осталась одна, без средств к существованию, озлобленная на весь род человеческий.
— И ты решил прийти к ней на помощь?
— Считаешь, это плохо с моей стороны?
— Не понимаю мотивов — воздерживаюсь от оценок. К тому же я не очень верю в твою филантропию.
— А ты поверь! Есть десятки женщин в Севастополе, более молодых, красивых, знатных и богатых, которые за честь бы посчитали поехать со мной за границу, но...
— Но эта ведь ничего не требует, как я слышал. Как раз то, что надо тебе. Согласилась — повез, как кофр.
— Где сомнителен факт, невозможно обвинение. Этому, помнится, ты не раз учил меня.
— Ты прав. Ты — альтруист?
Вернулась Екатерина Мироновна. Профессор встал, склонил голову:
— Прошу, Екатерина Мироновна, простить меня, если что не так сказано: я вас настолько мало знаю, что...
