— Я в полном порядке, — твердо повторила Роуз. — Просто мне не слишком нравилась именно эта фирма, и требуется время, чтобы решить, что делать дальше. Обычное дело.
— Ну… если ты уверена, — протянул отец, возвращаясь к мороженому: редкая роскошь в этом доме, поскольку Сидел с начала девяностых годов не допускала в меню ничего более калорийного, чем замороженное молоко и десерт «То-футти».
— Поверь, расстраиваться нет причин. За меня можешь быть спокойным.
Роуз подчеркнула слово «меня», давая понять, кому следовало бы уделить внимание.
— Не могла бы ты ей позвонить? — спросил Майкл.
— И что сказать?
— Она не хочет говорить со мной, — печально признался он. — Может, тебе ответит.
— А вот мне с ней говорить не о чем.
— Роуз! Пожалуйста!
— Ладно, — уступила она.
Вечером поставила будильник на час ночи и, когда он зазвонил, нашарила в темноте телефон и набрала номер сотового Мэгги.
Один звонок. Два. Голос сестры. Громкий и жизнерадостный:
— Алло? Иисусе!
Роуз презрительно фыркнула. Из трубки доносились звуки шумной вечеринки: музыка, чьи-то голоса…
— Алло! — снова сказала Мэгги. — Кто это?
Роуз повесила трубку. Ее сестрица — просто мерзкая неваляшка! Покачнется, пригнется к земле и снова встанет! И при этом нагадит всем, кому сумеет, украдет твои туфли, деньги и парня, но никогда, никогда не упадет. А если и упадет, то, как кошка, на четыре лапы!
Наутро, после первого раунда прогулок с собаками, Роуз позвонила отцу на работу.
— Мэгги жива, — коротко бросила она.
— Слава Богу! — воскликнул он с совершенно абсурдным, по мнению Роуз, облегчением. — Где она? Что сказала?
— Я с ней не говорила. Услышала ее голос, и все. Блудная дочь жива и здорова и дожила до вчерашней вечеринки.
Отец немного помолчал.
— Нужно попробовать ее найти, — изрек он наконец.
— Желаю удачи. Передай ей привет, когда отыщешь, — съязвила Роуз. Пусть отец старается. Пусть Майкл и Сидел сами уламывают ее вернуться. Пусть Мэгги Феллер хотя бы раз станет их проблемой!
Роуз вышла из дома в мир, который обнаружила совсем недавно, сбежав из офиса, где проводила целые дни. Она бродила по городским улицам, зачастую с целым букетом поводков в руках. Город с девяти утра до пяти вечера везде не был тем призрачным мегаполисом, который она себе представляла. Его населяли странные, интересные создания, и Роуз впервые увидела другое, до сих пор бывшее для нее тайным лицо города: матерей с младенцами, идущих со смены рабочих, студентов и рассыльных, пенсионеров и безработных, возникающих на углах и в переулках, о существовании которых Роуз раньше не подозревала, несмотря на несколько лет учебы и работы в Филадельфии. Да и откуда ей, молодому адвокату, незамужней женщине, знать о парке Трех Медведей или о детской площадке между Спрус и Пайн-стрит? Откуда женщине, каждый день спешащей на работу одним и тем же маршрутом, знать, что в пятисотом квартале Делэнси на домах не найти двух похожих флагов? Могла ли она подозревать, что все магазины и бакалейные лавки в час дня обычно бывают забиты до отказа мужчинами в брюках хаки и свитерах и среди них не найти ни одного в деловом костюме и с портфелем? Кто мог предположить, что теперь она легко может заполнить все свое время вещами, на которые раньше уходили считанные минуты?
День начинался с собак. У нее был свой ключ от «Элегант по», и каждое утро, в час, когда Роуз обычно покупала большую чашку черного кофе и ехала в офис, она открывала дверь заведения, брала на поводки трех-четырех собак, набивала карманы собачьими галетами и пластиковыми пакетиками для фекалий и шла к Риттенхаус-сквер, где проводила сорок пять минут в окружении магазинов одежды, книжных лавчонок, модных ресторанов и пятиэтажных многоквартирных домов, пока подопечные обнюхивали кусты, скамейки и других собак. Потом бегала по поручениям: зайти в аптеку, взять вещи из химчистки. Спешила с карманами, полными чужих ключей, открывая двери декораторам, ландшафтным дизайнерам, шеф-поварам, перевозчикам мебели и даже трубочистам.
Днем она снова брала собак и возвращалась на Риттенхаус-сквер, на ежедневную встречу с маленькой девочкой, пятнистой собачкой и сопровождавшей их женщиной.
Ее все больше интересовали Джой, Нифкин и женщина — по-видимому, мать девочки. Они приходили в парк каждый день, между четырьмя и половиной пятого. Роуз проводила этот час, швыряя собакам теннисный мячик и сочиняя про себя сказку о жизни этой троицы. Представляла мужа дамы, красивого, высокого, с типичной внешностью человека обеспеченного и образованного. Она наделила семейство большим домом с каминами и яркими ткаными коврами, деревянным сундуком, набитым плюшевыми игрушками для малышки. Посылала их в поездки на побережье и пешие походы. Представляла, как они выходят из самолета: отец везет большой чемодан на колесиках, мать тянет средний, а девочка тащит свой рюкзачок: папа Медведь, мама Медведица и маленький Мишка, — а за ними бодро трусит собачка. В ее воображении они вели спокойную счастливую жизнь: хорошая работа, достаточно денег, домашние ужины втроем, когда родители заставляют ребенка пить молоко, а девочка тайком скармливает овощи псу по кличке Нифкин.
Роуз уже перешла от кивка к приветствиям и надеялась, что со временем дело дойдет и до задушевных бесед. Но пока что Джой гонялась за песиком вокруг фонтана, а мать, высокая широкоплечая женщина с тяжелыми бедрами, говорила по сотовому:
— Нет, я не люблю ливерные колбаски. Это Люси их любит. Помнишь? Твоя вторая дочь. — И, закатив глаза к небу, одними губами прошептала: — Мама.
Роуз ответила, как ей представлялось, понимающим кивком и взмахом руки.
— Нет, не думаю, что Джой любит ливерные колбаски, ма. И Питер тоже. Понимаешь, я вообще не знаю такого человека, который бы их любил. И не понимаю, почему их еще кто-то делает.
Роуз рассмеялась. Женщина улыбнулась ей, по-прежнему не отнимая трубки от уха.
— А вот Нифкин любит ливерные колбаски. Ему мы их и отдадим!
Снова пауза.
— Ну, не знаю, что тебе с ними делать. Я уже предложила. Положи на крекеры или что-нибудь в этом роде. Скажи своим дамам из книжного клуба, что это паштет. О'кей. Ладно, до встречи. О'кей. Пока.
Она нажала кнопку и спрятала телефон.
— Мама считает меня безработной.
— Вот как, — откликнулась Роуз, проклиная свое неумение вести беседу.
— Но это не так. Просто я работаю дома, а для матери это все равно что не работать вообще, поэтому она считает себя вправе звонить когда захочет и донимать меня ливерными колбасками.
