После Нового Скита потянулись серые, выжженные жарким солнцем скалы с невянущей полынью и в скудных пятнах сухой травы, с белыми венчиками легкого пуха. В скит Агиа Анны по страшной жаре мы доползли к вечеру. У чудотворной иконы святой праведной Анны поразило множество детских и младенческих фотографий — все эти дети родились по молитвам их отцов у этой иконы. На закате подошли последние паломники — греки. Некоторые мужчины ползли по обету на коленях со ступеньки на ступеньку с самой пристани! А оттуда подняться даже пешком нелегко…
Вечерню и утреню служил чередной иеромонах, скромно и чинно. Но литургия меня совершенно изумила! Голосистый священник пел все ектинии на особый глас вместе с подпевающими ему монахами-певчими. Такой удивительной мелодичной и молитвенной службы мне слышать до этих пор не приходилось. После литургии паломникам для поклонения вынесли мощи — стопу святой Анны. От прикосновения к ней душа и сердце словно омылись живой водой и заметно прибавилось сил.
Когда мы перевалили узкий хребетик, перед которым помолились иконе Матери Божией, установленной в скальной нише, с возжженной перед ней лампадкой, нашим глазам предстал удивительный скит на горной возвышенности — малая Агиа Анна, с кельей, называемой Герасимеи, по имени покойного старца отца Герасима — прославленного гимнотворца. Отстроенная добротно и внушительно, с уютным садом под высокими стенами — «бизюлями», она производила сильное впечатление. Теперь Герондой кельи состоял монах Спиридон, известный псалт, имеющий под собой насельников-иеромонахов. Монахи, проходящие мимо нас и занятые послушаниями, были приветливы, скромны и учтивы.
— Вот поведение монашеское, просто загляденье, — не удержался я. — Никакой развязности и рассеянности — можно любоваться!
Далее следовала келья не менее знаменитого псалта Святой Горы отца Фомы, и наконец большая келья так называемых псалтов-данилеев, по имени старца Даниила, великого подвижника и духовника. Окруженная оливами, среди которых паслись стреноженные мулы, она больше всех привлекла мое сердце удивительными монахами и чудесным храмом со старинными русскими иконами. Здесь жило много престарелых монахов величественного вида с лицами, внушающими невольное расположение. На воротах висела табличка: «С 10 до 16.00 вход не благословляется». Наш приход пришелся на утро, поэтому после литургии мы были приглашены на трапезу со всей братией представительным Герондой.
— Ну что, отец Симон, зайдем в келью старца Ефрема на Катунаках? У меня есть передача для монахов этого братства…
На предложение иеродиакона я с любопытством согласился. Солнце обжигало лица, и даже тропа среди серых глыб известняка казалась раскаленной. На очередном горном отроге она резко свернула вниз, миновав большую келью с огромной застекленной верандой.
— В этой келье старца Климента написали знаменитую чудотворную икону Иверской Матери Божией для благочестивого паломника Иосифа Муньоса, прославившуюся мироточением и многочисленными исцелениями, — по пути объяснял мне отец Агафодор.
— Здесь что ни скит, что ни келья, — одни чудеса! — восторгался я, спеша за быстро идущим по тропе проводником.
— Это все верно, батюшка, но вы поторапливайтесь! Нужно до вечерни успеть, а то потом времени не останется поговорить…
Мы ускорили шаг. Небольшое здание с огородиком и несколькими оливами открылось сразу. Келья, расположенная среди обступивших ее серых известняковых скал, представляла собой маленький оазис.
— Суровое место, отче! — сказал я, осматриваясь вокруг.
— Это еще что, — оглянулся отец Агафодор. — Посмотрите потом на Карулю, что еще скажете…
Моего спутника здесь знали — монахи приветствовали его радушно, на меня поглядывали с любопытством. Пока шел разговор, мне представилась возможность ознакомиться с жизнью келиотов: небольшие скромные комнаты, недорогие иконы, простой грубый стол, старые рассохшиеся скамьи. Нас проводили в маленькую церковь, где прежде служил ежедневно и неупустительно замечательный ученик Иосифа Исихаста — отец Ефрем. К моему большому сожалению, он уже полгода как слег после сильного инсульта, парализовавшего его тело.
Друг отца Агафодора, монах Неофит, остался с нами, угощая лукумом, кофе и сладостями. Мне он понравился с первого взгляда, и я тихонько шепнул моему другу спросить у монаха Неофита, нельзя ли мне хотя бы одним глазком поглядеть на старца. Тот, услышав мою просьбу, поначалу нахмурился, потом, встав, помолился на икону Пресвятой Богородицы.
— Только одну минуту… — предупредил он.
Стараясь не скрипнуть дверью, монах отворил ее: в затемненной комнате возлежал величественного вида старец Ефрем. Глаза его были закрыты, руки бессильно лежали по бокам. Это было существо небесного мира, настолько светлым выглядел его лик в полутемной комнате. Он казался духовным львом, нашедшим последний приют в горной пещере, или лучезарным ангелом, слетевшим из блаженных сфер на грешную землю… Когда впоследствии мне довелось прочитать очень полезную для меня книгу «Одна ночь в пустыне Святой Горы», то я поразился соответствию описания старца с тем чудесным светлым ликом, который я увидел… Хотя автор описывал в ней отца Софрония, тем на менее аналогия была полная.
Дверь тихонько затворилась, и монах Неофит повернулся к нам.
— Если есть вопросы, спрашивайте! — Он жестом показал на скамью у стола.
— Нам очень жаль, что Старец в таком болезненном состоянии. Надеемся, что Матерь Божия укрепит отца Ефрема в тяжелой болезни, а братство — в несении трудного послушания — ухода за больным Герондой… — начал я, но иеродиакон шепотом остановил меня.
— Отец Симон, пожалуйста, покороче, самое главное спросите, а то времени на беседу уже мало…
— Сколько лет монах Неофит живет со старцем?
Помощник Агафодор начал переводить.
— Двадцать лет, — последовал ответ на мой вопрос. — У меня есть много магнитофонных записей бесед старца с монахами. Нынешний Геронда кельи, иеромонах Иосиф, намерен со временем опубликовать часть из его бесед.
— А что запомнилось отцу Неофиту из слов старца Ефрема?
Надежда на то, чтобы услышать слова знаменитого духовника, не оставляла меня. Монах начал листать свою записную книжку, которую достал из нагрудного кармана подрясника.
— Мои записи не расположены по порядку, — сказал он, смущаясь. — Нет времени заняться ими, может быть тогда, когда Бог приведет пожить в уединении… — Он стал негромко читать свои записи.
«Велик тот, кто оказывает послушание брату своему, а наилучший тот, кто оказывает его своему старцу, каким бы он ни был.
Лишь пребывая в скорбях, учишься настоящей молитве. А пребывая в расслаблении, учишься лени и рассеянности.
Самый трудный подвиг для мирянина — когда он теряет свое имущество, а для монаха — когда его оставляет благодать.
Только Христос может научить духовной жизни, а учит он верного послушника через его старца.
Кто есть истинный монах? Кто удалился от всех и всех привлек в свое сердце молитвой.
Благодать не в подвигах, которые являются лишь средством очищения души, — благодать в следовании воле Божией.
Не иметь ни забот, ни помышлений о них и находиться в послушании — вот подлинное монашеское делание».
— Старец Иосиф Пещерник говорил нам: «Будь в сердце монах! Истинное монашество — в высоте духа, а высота духа — в уничижении и смирении. Царство Небесное — для детей по духу, простых и кротких, а не для взрослых — расчетливых и самолюбивых».
— Отец Неофит, а о молитве у вас есть какие-нибудь слова старца? — спросил я, видя, что монах заканчивает чтение изречений духовника.
— Есть, есть, сейчас поищу…
Он полистал книжку и прочитал:
«Духовная молитва есть чистая молитва, в которой ум, или сердце, становится чистым, то есть нагим от помыслов.
Чистая молитва тогда становится духовной, когда ее посещает Святой Дух.
Духовная молитва есть та, где прекращается словесная молитва, где Дух Святой молится „неизглаголанными воздыханиями“.
Преданность духовному отцу — опора в жизни, устранение всех препятствий в молитвенной жизни, ибо через его благословения мы входим в жизнь вечную, соединяясь со Христом».
— Ну, пока хватит, отцы. У нас скоро вечерня. Вы остаетесь или на Карулю пойдете? — Неофит захлопнул записную книжку и посмотрел на нас.
— Благословите, отче Неофите! Пойдем на Карулю. Там с нами паломники русские должны встретиться. Боимся разминуться… Спаси вас Господь! — Мой друг закинул рюкзак за спину, прощаясь с монахом.
— Слушай, отец Агафодор, поблагодари от меня монаха и спроси: от своего опыта он может нам что-нибудь сказать на прощание? — придержал я скорого на ноги иеродиакона. Он перевел мой вопрос монаху, выжидательно смотрящему на нас.
