— Все равно, — сказал Сорочинский. — Все равно Десантникам конец. Герметический купол — это только начало. Будут посылать вперед автоматические корабли, которые сбросят Яйца, а тогда, на все готовое, будут приходить люди…
Он принялся рассуждать о перспективах эмбриомеханики, явно цитируя известный доклад Вахлакова. «Об этом теперь много говорят, — подумал Ашмарин. — И все это верно». Когда были испытаны первые планетолеты-автоматы, тоже много говорили о том, что межпланетникам останется только снимать пенки. А когда Акимов и Сермус запустили первую СКИБР — систему кибернетических разведчиков, — Ашмарин даже хотел уйти из Десантников.
Это было двадцать лет назад, и с тех пор ему приходилось не раз прыгать в ад за исковерканными обломками СКИБРов и делать то, что не смогли сделать они. Конечно, и автоматические корабли, и СКИБРы, и эмбриомеханика — все это в огромной степени увеличивает мощь человека, но полностью заменить живой мозг и горячую кровь механизмы не способны. И, наверное, никогда не будут способны.
«Новичок, — подумал Ашмарин про Сорочинского. — И болтлив не в меру».
Когда Гальцев в четвертый раз сказал «ерунда», Ашмарин полез из машины. При виде его Сорочинский замолчал и вскочил. В руках у него была половинка недозрелого арбуза, из нее торчал нож. Гальцев продолжал сидеть, скрестив ноги.
— Хотите арбуза, Федор Семенович? — спросил Сорочинский.
Ашмарин помотал головой и, засунув руки в карманы, стал смотреть на вершину сопки. Красные отблески на полированной поверхности Яйца тускнели на глазах. Быстро темнело. Из тумана вдруг поднялась яркая звезда и медленно поползла по густо-синему небу.
— Спутник Восемь, — сказал Гальцев.
— Нет, — уверенно сказал Сорочинский. — Это Спутник Семнадцать. Или нет — это Спутник-Зеркало.
Ашмарин, который знал, что это Спутник Восемь, стиснул зубы и пошел к сопке. Сорочинский ужасно надоел ему, и надо было осмотреть кинокамеры.
Возвращаясь, он увидел огонь. Неугомонный Сорочинский развел костер и теперь стоял в живописной позе, размахивая руками.
— …цель — это только средство, — услыхал Ашмарин. — Счастье не в самом счастье, но в беге к счастью…
— Я это уже где-то читал, — сказал Пальцев.
«Я тоже, — подумал Ашмарин. — Не приказать ли Сорочинскому лечь спать?» Ашмарин поглядел на часы. Светящиеся стрелки показывали полночь. Было совсем темно.
IV
Яйцо лопнуло в два часа пятьдесят три минуты.
Ночь была безлунная. Ашмарин дремал, сидя у костра, повернувшись к огню правым боком. Рядом клевал носом краснолицый Гальцев, по другую сторону костра Сорочинский читал газету, шелестя страницами. И вот Яйцо лопнуло.
Раздался резкий, пронзительный звук. Затем вершина сопки озарилась оранжевым светом. Ашмарин посмотрел на часы и встал. Вершина сопки довольно четко выделялась на фоне звездного неба. И когда глаза, ослепленные костром, привыкли к темноте, все увидели множество слабых красноватых огоньков, медленно перемещавшихся вокруг того места, где находилось Яйцо.
— Началось! — зловещим шепотом произнес Сорочинский. — Началось! Витя, проснись, началось! — Может быть, ты замолчишь наконец? — быстро сказал Гальцев. Он тоже говорил шепотом.
Из всех троих только Ашмарин знал, что происходило на вершине. Первые десять часов после пробуждения механозародыш настраивался на обстановку.
Абстрактные команды, заложенные в позитронное управление, видоизменялись и исправлялись в соответствии с внешней температурой, составом атмосферы, атмосферным давлением, влажностью и десятками других факторов, определенных рецепторами. Дигестальная система — великолепный «высокочастотный желудок» эмбриомеханической системы — приспосабливалась к переработке лавы и туфа в полимеризованный литопласт, нейтронные аккумуляторы готовились отпускать точные порции энергии для каждого процесса. Когда настройка закончилась, механизм начал развиваться. Все в Яйце, что не понадобилось для развития в данной обстановке, пошло на переделку и укрепление рабочих органов — эффекторов.
Потом дело дошло до оболочки. Оболочка была прорвана, и механозародыш принялся осваивать подножный корм.
Огоньков становилось все больше, они двигались все быстрее. Послышалось жужжание и визгливый скрежет: эффекторы вгрызались в почву и перемалывали в пыль куски туфа. «Пых, пых!» — бесшумно отделились от вершины и поплыли в звездное небо клубы светящегося дыма. Неровный дрожащий отсвет на секунду озарил странные, тяжело ворочающиеся формы, затем все снова скрылось. Скрежет и треск усилились.
— Может, подойдем поближе? — умоляюще сказал Сорочинский.
Ашмарин не ответил. Он вдруг вспомнил, как испытывал первый механозародыш, модель Яйца. Это было несколько лет назад. Тогда он был еще совершенным новичком в эмбриомеханике. В обширном павильоне возле Института вдоль стен разместился механозародыш — восемнадцать ящиков, похожих на несгораемые шкафы — и огромная куча цемента посередине. В куче цемента прятались эффекторная и дигестальная системы. Вахлаков махнул рукой, и кто-то включил рубильник. Они просидели в павильоне до позднего вечера, забыв обо всем на свете.
Куча цемента таяла, и к вечеру из пара и дыма возникли очертания стандартного литопластового домика на три комнаты, с паровым отоплением и автономным электрохозяйством. Он был совершенно такой же, как фабричный, только в ванной остался керамический куб — «желудок» — и сложные сочленения гемомеханических эффекторов. Вахлаков осмотрел домик, тронул ногой эффекторы и сказал:
— Пожалуй, хватит кустарничать. Надо сделать Яйцо.
Вот тогда было впервые произнесено это слово.
Потом было много работы, много удач и очень много неудач. Эмбриомеханические системы «учились» настраивать себяприспосабливаться к резким изменениям обстановки, самовосстанавливаться. Они «учились» безотказно служить человеку в самых сложных и опасных условиях. Они «учились» развиваться в дома, экскаваторы, ракеты, они «учились» не разбиваться при падении с огромной высоты, не выходить из строя в волнах расплавленного металла, не бояться абсолютного нуля. Сотни человек, десятки институтов и лабораторий помогали механозародышу превратиться в то, чем он стал теперь, — в Яйцо.
Нет, это хорошо, что Ашмарину пришлось остаться на Земле.
На вершине холма клубы светящегося дыма взлетали все чаще и чаще, треск, скрип и жужжание слились в непрерывный дребезжащий шум. Блуждающие красные огоньки образовывали цепочки, цепочки свивались в причудливые подвижные линии.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
