Читаем без скачивания Обскура - Режи Дескотт

После секундного колебания Жерар взял щетку для волос с перламутровой рукояткой, в его руке казавшуюся игрушечной, и с величайшей осторожностью начал расчесывать волосы Нелли. Он невольно мысленно улыбнулся. Сначала рыбак, теперь парикмахер… Чем только не приходится заниматься… Но, может быть, накапливая день за днем знания о людях разных профессий в разных ситуациях, он, сам того не сознавая, развивал в себе интуицию, которая сейчас и побудила его взяться за щетку? Нелли Фавр не протестовала. Казалось, причесывание ее успокаивает. Несколько слезинок скатилось по ее щекам — Жерар заметил это по ее чуть подсвеченному, почти призрачному отражению в темном зеркале. Он знал, что эти слезы являются прелюдией к успокоению. Он сделал еще несколько движений щеткой, затем отложил ее, пододвинул себе стул и сел слева от пациентки. Теперь он мог видеть в зеркале ее профиль, а чуть повернувшись — почти все лицо.

— Он ведь не приезжал к вам сегодня с визитом, — полувопросительно сказал Жерар, осторожно зондируя почву для предстоящего разговора.

В зеркале он заметил, что Нелли повернула голову, чтобы взглянуть на него, словно желая удостовериться, что он думает о том же, о чем и она.

— Я постараюсь сделать все что в моих силах, чтобы избавить вас от сеанса гидротерапии, но нам нужно поговорить, — сказал он, досадуя на себя за то, что приходится прибегать к такому шантажу.

Шантаж, угроза, грубость, порой лесть… По сути, душевнобольные мало чем отличались от обычных людей. Они были столь же чувствительны к проявлениям разнообразных человеческих чувств. Нужно было лишь подобрать ключ…

— Он был здесь, — вдруг произнесла Нелли едва слышно.

Жерар облегченно вздохнул — она все-таки решилась заговорить.

— В последний раз вы сказали мне, что он убил вашу лошадь, — напомнил он, старательно избегая называть того, о ком шла речь.

Нелли по-прежнему смотрела на него — он видел это в зеркале. Она ничего не сказала, но это могло быть и побуждением для него говорить дальше.

— …поскольку лошадь стала, по его словам, причиной его величайшего унижения. Так вы мне сказали. Что это было за унижение?

По щекам Нелли снова заструились слезы.

— Это все моя вина, — сказала она, всхлипнув.

Этого вполне можно было ожидать: мать пыталась защитить единственного сына. Классический случай. Но Жерар не придавал этому особого значения: однажды встав на путь признаний, Нелли Фавр должна была рассказать обо всем, даже если и возьмет всю вину на себя, освободив от нее сына, которого после смерти мужа воспитывала одна (если, конечно, можно говорить об одиночестве в окружении такого количества домашней прислуги).

Какие и насколько прочные узы создались за это время между матерью и сыном?

В дверь кто-то тихо постучал. Нелли Фавр взглянула на Жерара с испугом и вцепилась в его руку. Из груди ее вырвалось рыдание.

— Это он, доктор я же вам говорила! — прошептала она уже на грани истерики.

Он слегка сжал ее руку успокаивающим жестом и, в последний раз взглянув на ее искаженное отчаянием лицо, направился к двери. Это оказалась мадам Ламбер, которая, изнывая от любопытства, явилась за новостями. Будучи лишь ассистентом доктора Бланша, Жерар не мог позволить себе ее проигнорировать.

— Все хорошо, — быстро проговорил он. — Вы можете идти спать. Мне удалось ее успокоить, она скоро уснет.

Не дожидаясь ответа, он закрыл дверь, собираясь вернуться к пациентке.

Нелли Фавр, одна из самых заметных женщин в парижском светском обществе, одна из самых богатых и красивых, увлекавшаяся коллекционированием драгоценных безделушек, дошла до нынешнего ужасного состояния, обезумев от страха перед собственным сыном, который и поместил ее в клинику для душевнобольных.

Внезапно у Жерара кровь застыла в жилах: пациентка исчезла. Он окинул взором комнату, но Нелли Фавр нигде не было.

— Нелли?.. — негромко позвал он, чтобы не напугать ее еще больше.

Он наклонился и заглянул под кровать. Пусто. Затем быстро подошел к окну и раздвинул шторы. Никого. Жерар уже более внимательно оглядел комнату, пытаясь догадаться, где пациентка могла найти себе убежище на этот раз. Ага, трельяж — она могла забраться под него. Жерар опустился на корточки и приподнял край бархатной скатерти, покрывавшей туалетный столик. Сжавшись, закрыв лицо руками, Нелли Фавр с ужасом смотрела на него сквозь раздвинутые пальцы.

— Это была мадам Ламбер, — успокаивающе сказал Жерар, про себя проклиная медсестру за ее более чем несвоевременное любопытство. — Я ведь говорил: здесь вам нечего бояться.

Он протянул к ней руку, но она не двигалась с места. Жерар вздохнул. Опять придется все начинать с нуля…

— Чего вы боитесь?

— Это была моя рыжая кобыла… — вдруг отрешенно произнесла Нелли Фавр, словно не слышала вопроса.

Жерар весь обратился в слух. Нелли не шевелилась, явно не собираясь покидать свое убежище. Она по-прежнему закрывала лицо руками. К чему она произнесла эту фразу?.. Так или иначе, Жерар понимал, что сейчас пациентку нельзя перебивать. Он ждал продолжения.

— Он написал мой конный портрет. Верхом на той самой лошади. Большое полотно. Это была долгая работа. Он так увлекся… только об этом и говорил.

Она грустно улыбнулась при этом воспоминании. Потом замолчала.

— И что же? — осторожно спросил Жерар.

— Его учитель живописи посмеялся над ним, — ответила Нелли после паузы, которая показалось ему бесконечной. — Прямо в мастерской, перед всеми учениками… Это было смертельное унижение для него. Ему нужно было найти виновника, чтобы его наказать… Всегда ведь нужен виновник, не так ли?..

Каждую фразу она произносила отрывисто, запинаясь, словно с трудом. Но теперь она вплотную приблизилась к истине, которую ей труднее всего было открыть. Нелли Фавр дрожала всем телом и так плотно прижимала пальцы к вискам, что ее длинные отполированные ногти грозили вот-вот проткнуть кожу. Жерар, по-прежнему сидя на корточках, слегка обхватил ее за плечи, побуждая выбраться из-под стола. Она не сопротивлялась. Последние силы ее оставили, и она стала покорной как ребенок. Жерар усадил ее на стул возле трельяжа и с беспокойством взглянул на дверь, надеясь, что никто больше их не побеспокоит.

— Виновник? — переспросил он, подхватывая нить разговора. И добавил, заметив ее непонимающий взгляд: — Вы говорили о виновнике.

— Виновник, чтобы не обвинять самого себя, — произнесла Нелли Фавр, проводя руками по лицу с такой силой, что ногти оставили тонкие вертикальные полоски на щеках.

— Вы упомянули конный портрет, — напомнил Жерар, мягко беря ее за руку в надежде остановить эти судорожные движения.

Он больше не чувствовал усталости. Он ждал продолжения, взволнованный сокровенными признаниями этой женщины, богатой и знатной, которая при других обстоятельствах вообще никогда бы не обратила на него внимания — настолько широка была социальная пропасть, их разделяющая, — и одновременно сознающий, что находится в двух шагах от очень важного открытия.

— Он не мог счесть виновной свою собственную мать, — наконец тихо произнесла она, глядя в зеркало. Затем с легким смешком прибавила: — Тем более что я была для него скорее младшей сестрой… Оставалась только лошадь… Но он и в самом деле неправильно ее нарисовал, — вдруг произнесла она с неожиданной суровостью. — Ноги лошади получились непропорциональными.

Ее суровый тон удивил Жерара — раньше она никогда так не говорила.

— Он не умеет видеть, — добавила она, на сей раз с легкой нотой презрения.

И снова заплакала. Жерар нервно облизнул губы. Итак, причина потери Нелли Фавр рассудка, кажется, становится ясна…

— Это моя вина, — повторила она бесцветным голосом. — Все это из-за меня…

Последняя фраза прозвучала до того мрачно и безнадежно, что Жерар встревожился. Манера произносить эти слова была важнее, чем их смысл. По отражению Нелли он не мог догадаться, смотрит ли она на него или куда-то в пространство.

— Когда умер мой муж, Люсьену было одиннадцать. Я была слишком снисходительна к нему. Излишнее потворство приносит только вред, так ведь?.. Это я побуждала его рисовать. А он так хотел мне понравиться… Еще и из-за этого он наверняка злился на меня… Так же, как из-за моего решения повторно выйти замуж, — продолжала она еще тише и медленнее, словно воспоминания приходили к ней по капле и доставляли огромное мучение. — Он был в такой ярости… Конечно, он ничуть не оплакивал гибель Антонена…

Она едва слышно всхлипнула, и тело ее вновь затряслось в беззвучных рыданиях. Она слишком долго хранила все это в себе, и в эту ночь наконец прорвались все шлюзы. Жерар несколько раз наблюдал такой эффект во время сеансов гипноза, на которых присутствовал во время стажировки у профессора Шарко.