коммерческой недвижимости – централизованно разработанные, благоустроенные объекты, красиво и гармонично сочетающие отели, торговые молы, гавани для яхт и всевозможные службы. Пространства, включающие водоемы, зеленые насаждения, эспланады, рестораны под открытым небом. Вот почему я подала заявку о приеме на работу именно сюда. Я изучала городскую архитектуру и в восторге от многих ваших проектов. Спайс-Айленд-парк, например. Очаровательно. Эти офисные здания-зиккураты, магазины, построенные вокруг скверов с благоухающими деревьями. Прелестные сады на крышах и балконы в цветах. Все в мягких тонах. Тут всякий захочет работать. Я хорошо знаю архитектора, с которым вы сотрудничаете. Он – мой кузен. Никакому другому «американскому» застройщику не пришло бы в голову пригласить кубинского архитектора.
Она так серьезна, думал он. Серый шелковый костюм, корпус немного склонен вперед, короткие ладони сложены на коленях. Волосы заплетены в косу, которая изящным венчиком уложена вокруг головы. Кожа немного испорчена старыми рубчиками от прыщей – это придавало ей строгий, но интересный вид, который почему-то ассоциировался у него с именем Мерседес.
– Я тоже буду вам полезна, – сказала она. Он в этом не сомневался. – В нашем городе много скрытых кубинских миллионеров. Существуют банки и банкиры, целое сообщество, которое власти Майами игнорируют. Мы в этом замкнутом мире исповедуем свои идеалы и идеи, у нас есть свое телевидение и радио, определенный стиль, образ мыслей, мы по-своему ходим и разговариваем, проводим праздники, торжества и балы, занимаемся благотворительностью, в наших школах учат по программам, не знакомым в вашем мире. Я могу стать вашим мостом в это сообщество. Разумеется, если вы в этом заинтересованы. – Она была так серьезна.
– Нет, – сказал он. – На должность секретаря мы вас не возьмем. Но я как раз вспомнил, что ищу человека на должность директора по межкультурным проектам маркетинга и застройки. Может быть, подадите заявку на эту должность?
Когда она улыбнулась, он, увидев белоснежное сияние ее острых зубов и блеснувший в глубине рта один золотой, понял, что заимел собственного пирата.
33
Рука Обрегона[83]
Засиженное мухами зеркало в студии висело над раковиной. Он смотрелся в него только во время бритья и сквозь многомесячные мыльные пятна и слой пыли уныло созерцал свое лицо до поездки с Беном в Мехико, поездки, предпринятой без какой-либо собственной цели, а только для того, чтобы таскать его на себе, когда он, вдрызг пьяный, падал на улице. Так плохо с ним еще никогда не было.
Они вернулись через две недели. Он помог Бену, дрожавшему и обезмолвевшему, войти в большой дом через кухонную дверь, проводил мимо посудомоечной машины, разделочного стола, свисающих с веревки стручков перца чили и связок чеснока, пучков трав вниз головками и висящего на мощном кованом крюке, как боксерская груша, испанского окорока, покрытого зеленой патиной плесени.
Кухарка стояла перед широко открытым холодильником, в котором виднелись мясо, банки вест-индского перечного соуса, французской горчицы, ниццких оливок, каперсов, кедровых орешков, орехового масла, квартовые бутылки молока и сливок, полупустые бутылки белого вина, сыры в восковой оболочке, салаты эндивий и цикорий, коричневые перцы, крупный черный виноград, куриные грудки.
– Пиано, – тихо прошелестел Бен. Голос дрогнул и распался. – Пиано. – Глядя мимо него, Лоял видел гостиную, а в ней – картину, похожую на кровь на стене.
– Он говорит, чтобы теперь вы уходил, – пояснила Лоялу повариха. – Мисус хочет, чтобы вы уходил. Хочет вы – покинуть. Они оба хотят, чтобы вы уходить.
– Пиано.
* * *
Войдя в приютившую его студию, Лоял увидел, что Вернита, биолог по медузам, приказала произвести радикальные перемены. Все было смыто, словно здесь пронесся суровый экваториальный шторм. Стены ослепительно побелены, напольную плитку отскребли, вымыли и натерли воском так, что она отражала все, как красная вода. В сиянии алюминиевого чайника, отверстие которого напоминало губки херувима, он усмотрел послание. Книги и журналы строго перпендикулярно расставлены на полках без единой пылинки, постельное белье с кровати снято, оконные стекла такие чистые, что казалось, будто их нет. Он медленно повернулся. Занавеска колыхнулась, за ней пустая раковина зияла в ожидании свежей струи воды, смеситель сверкал на свету.
Зеркало притягивало, как туннель в иной мир. Он давно не смотрел на себя и полагал, что он по-прежнему молодой человек, с сильными руками, мягкими черными волосами и горячими голубыми глазами. Теперь он увидел, что лицо у него изможденное. Синяя рама зеркала заключала в себе застывшие черты. Живой румянец и скорые на гнев глаза поблекли. Кожа была кожей аскета, чью шею никогда не пятнали синяки от засосов, жесткие лицевые поверхности выдавали человека, который проводит время в одиночестве и которому нет нужды искажать лицевые мышцы лицемерными личинами публичной жизни. Его взгляд не выражал ничего, когда мимо проходили женщины. Наверное, эта искра наконец потухла в нем навсегда, думал он, но не верил в это.
Через час вещи были собраны, и он двинулся в своем пикапе на север. Срок жизни, казалось, подступал к горлу.
Однако неизбывное желание завести ферму напоминало тлеющие угли, время подстегивало. Пятьдесят один год. Старательство, ночи, проведенные в барах, летние раскопки с Пулей, восхождения на горные перевалы, продирание через кроличью щетку[84], доходящую до груди, – его дорога долгое время была дорогой изгоя. Он пытался поддерживать хрупкое равновесие своей жизни, следуя по тонкой перекладине между короткими дружбами и внезапными уходами. Он думал о ночах, проведенных на песке, о пронзительных криках пустынных лисиц, звездах, светящимися орбитами прочерчивающих дороги в небе, о зияющих дырах. Вспоминал будоражащие часы, проведенные с Беном в обсерватории за наблюдением над звездными дугами с помощью фотоаппарата, свои попытки понять скачущие речи Бена об энергии далеких звезд и гравитационном коллапсе. Однако путешествия по коридорам галактических льдов и холодный свет далеких звезд не могли полностью стереть из памяти тепло коровника и кухни, серебристых горок пушнины. И никогда еще тоска по ферме не была так остра, как тогда, когда пьянство окончательно добило Бена, низведя его до животного состояния.
В Мехико, когда Лоял стоял перед статуей Альваро Обрегона, покачиваясь и поддерживая навалившегося на него Бена, давнишняя тоска захлестнула его. Над гранитным пьедесталом, на котором зиждилась статуя, рука генерала плавала в подсвеченной банке формальдегида[85]. Желтая кость торчала из плоти, и в угле наклона кости Лоял увидел себя, лежащего в кровати на спине, закинув руки за голову, с торчащими вверх локтями.
Недалек тот день, когда он проснется мертвецом. Он ничего еще не сделал, чтобы завести ферму, исцелить свои невзгоды землей, кудахтающими курами и собакой, которая будет радостно прыгать на него грязными лапами. Он
