Синтия почувствовала, как ее внезапно переполнили чувства стыда и негодования. Она ощутила себя глубоко преданной! И это сделал человек, которого она – маленькая девочка – обожала! Ее красивый артистичный отец, который руководил местным театром и блистал во многих главных ролях, который летними вечерами читал ей пьесы на веранде, с которым они как самые близкие люди прогуливались по окрестностям города по выходным… Как только он мог так с ней поступить! И это были не просто отношения с отцом, которые ее ранили. Огромный разрыв произошел в непрерывности всего ее существования как личности. Теперь она приняла к сердцу то значимое прерывание ее жизни… «Девочку прервали» – сказала она.
Шлепки стали ритуальными. Затем ее отец захотел, чтобы она отшлепала его. Она отказалась. Позже, прямо перед смертью, он вспомнил о шлепках и спросил ее, были ли они ей тоже приятны. Она почувствовала отвращение и ярость, но не смогла позволить себе их проявить. Она сказала «нет» и вышла из комнаты.
Раскрытие детской тайны, которую люди в черном из ее сновидения явно хотели помешать ей вспомнить, привело к целому пласту ранее скрытых детских воспоминаний. Теперь Синтия вспоминала, как одиноко ей было после того, как это началось, какой отчужденной от себя и своих друзей она тогда была, какой дистанцированной от родителей она себя чувствовала, как одна бродила по лугам и брела до старой мельницы через дорогу под грузом какой-то безымянной печали и меланхолии. Все шло не так. Она недоумевала, как после всего этого она сможет спуститься к ужину? Она была какой-то запятнанной, загрязненной – переполненной мучительной тоской. Это был конец ее детства.
После этой сессии мы продолжали исследовать детское травматическое событие, и вечерами моя пациентка стала ощущать внезапные наплывы тревоги, чувствуя себя незащищенной, уязвимой и очень юной. Ощущение, что ей сделали ужасно больно, будто она снова стала маленькой девочкой, чередовалось с отвращением к себе и яростью «до белого каления» на своего отца. Она была сердита на себя за то, что за многие годы такой хорошей заботы со стороны ее предыдущего аналитика она так и не добралась до этого материала.
Синтия постепенно отказывалась от использования диссоциативных защит, и это влекло за собой возвращение в сознание ощущения «смерти» той себя, какой раньше себя знала, той, какой она раньше была. Филипп Бромберг заметил, что при этом возникает особого рода горе:
Диссоциация… фактически прекращает, по крайней мере, на время существование того я, с которым могла случиться травма, так что в каком-то смысле это можно назвать «квазисмертью». Восстановление связей, возвращение в жизнь сопряжены с болью, как при работе горя. Возвращение жизни означает признание смерти и встреча с ней лицом к лицу; не просто признание смерти своих ранних объектов, как реальных людей, а смерти тех аспектов я, которые были тесно связаны с этими объектами… Боль, сопровождающая это горевание, является очень сильной. Это одно из самых болезненных переживаний в нашей жизни. Все же мы идем на это из-за огромной психологической цены, которую мы вынуждены платить, если продолжаем избегать этого.
(Bromberg, 1998: 173)
В это время у Синтии в переносе возникает фантазия-желание уменьшиться в размерах настолько, чтобы поместиться в моем кармане и чтобы я смог носить ее с собой. На какое-то время мы увеличили частоту сессий. Она позволила себе осознанное переживание здорового чувства зависимости, которое принадлежало девочке внутри нее, с которой она надолго утратила связь, так как эта девочка когда-то была вынуждена уйти в полную внутреннюю изоляцию, чтобы защитить себя от невыносимых воспоминаний. Этот период проработки занял пару месяцев. Было много горя и печали, и вновь найденная агрессия помогла ей утвердиться в решении жить полной жизнью. Постепенно появлялись другие чувства – хорошие чувства и ощущение освобождения от депрессии. Больше не было мучительной тоски. Ей больше было не нужно выпивать два бокала вина, чтобы заснуть.
Это сновидение показало, как функционируют архетипические защиты (люди в черном). Они персонифицируют дезинтегрирующие факторы психе (см. главы 3 и 9), предотвращающие восстановление связей для воссоздания целостной жизненной истории, потому что некоторые ее аспекты очень болезненны. По существу, это защиты «от целостности», и они были, так сказать, «созданы» из агрессии, обращенной на себя, – той агрессии, которую Синтия в подростковом возрасте не могла выразить ее настоящему объекту. Они демонстрируют, как психе повторяет раннюю травму. Предательство отца теперь становится предательством самой себя, то есть какая-то ее часть становится внутренним предателем, внутренним антагонистом. «Люди в черном» препятствуют исцелению, не позволяют ей стать целостной.
Говоря на мифопоэтическом языке, эти люди в черном подобны Мефистофелю. Они заключили тайный бессознательный договор с Эго Синтии по поводу ее страдания. По сути, они согласились защитить ее от полного переживания страдания, если только она приостановит свое осознание, то есть не станет чувствовать того, что связано с тем, что происходило в том доме. Это означало частичную потерю души, т. е. собственной витальности, живости. В каком-то смысле Синтия отвернулась от полного осознания страданий своей ранней жизни. После пережитой травмы бывает невозможно подлинное страдание, необходимое для индивидуации, и его замещает другой тип страдания – хроническое аддиктивное страдание «под присмотром» защитной системы, представленной этими людьми в черном.
В терапии Синтия отказалась от бессознательного договора с темными силами (мужчинами в черном) и с полным осознанием переживала свое страдание. Благодаря ее сновидению, мы теперь понимали, с чем имеем дело. Синтия осознала, что саморазрушительные силы в ее сновидениях были не такими уж страшными. Они – лишь ее собственная агрессия, от которой она отказалась и которая оказалась обращенной на нее саму. Они были не ее виной, а ее ответственностью.
Несколько месяцев спустя она увидела еще одно сновидение:
Я еду по улице с тремя полосами движения. Машина старая – родстер DeSoto, 1940 года, похож на старый автомобиль моей матери, но с прекрасным интерьером – все в красном. Верх открыт, в машине я одна.
Похоже, мне надо рулить, но я закутана в шерстяное одеяло… машина очень хорошо едет сама. Я решила, что так не пойдет. Я выбралась из одеяла и положила руки на рулевое колесо, поставила ногу на педаль газа.
Этот сон мне не нужно было интерпретировать. Синтия осознала повторяющуюся тему автомобиля с «автопилотом», которая уже присутствовала в сновидении с людьми в черном. Она была довольна, что теперь приняла вызов, повела машину сама, то есть стала играть более активную роль в своей жизни. Она подумала, что «шерстяное одеяло», в которое она была закутана, представляло собой утешающие иллюзии о «счастливом детстве», которые убаюкивали и уводили прочь от травмирующей жестокости ее отца. Эти утешающие иллюзии были частью ее непреходящей бессознательности, поддерживаемой опять же людьми в черном. Они стали ей больше не нужны, когда она утвердила свою силу и инициативу более воплощенным, активным способом.
Завершающее сновидение из этой серии возвращает нас к юнговскому образу целостности как «чего-то большего», чем простая интеграция частей личной истории. В аналитической терапии процесс рассказывания личной истории, которая обычно упрятана за личными комплексами и защитными конструкциями, постепенно приближается к «более правдивой» или более аутентичной истории или, может быть, только к «расширенной» истории. Наоми Ремен в своей книге «Мудрость кухонного стола» подчеркивает, насколько нам важно рассказывать свою историю снова и снова, слушать истории наших предков, родителей и друзей, потому что, по ее словам, за этими личными историями всегда стоит «одна история» (Remen, 1996: xxvii) – архетипическая драма. Видимо, это изначальная человеческая мечта о целостности.
Позже в анализе мы с Синтией прикоснулись к «великой истории» с помощью сновидения, указывающего на разрешение ее отцовского комплекса. Сновидение Синтии поместило проблему с ее внутренней отцовской фигурой в более широкий контекст. Оно было на ее любимом французском языке, на котором, как она выразилась, «обо всем говорят красивее, чем на английском». В юности она говорила по-французски и провела восхитительное лето в Париже, когда была там по студенческому обмену. Она почти все забыла. Но что-то в ней помнило этот язык! Вот тот сон от первого лица:
Я лицом к лицу с мужчиной. Он младше меня. Я представляюсь: Je m’appelle Cynthia. [Меня зовут Синтия.] Я не вполне одета. Я чувствую приятную теплоту в области гениталий. Затем я говорю по-французски: J’ai oublie mon père. [Я забыла своего отца.] Мы смотрим друг другу в глаза. Он отвечает: Je connais votre père. [Я знаю вашего отца.] В нашем общении есть сексуальный подтекст.
