Власти тоже стали проявлять к Гучкову повышенный интерес, Департаментом полиции за ним было установлено негласное наблюдение. Приметы: 50 лет, выше среднего роста, телосложения полного, шатен, лицо полное, продолговатое, нос прямой, умеренный, французская бородка слегка с проседью, носит пенсне в белой оправе. Полиция зафиксировала в начале 1913 года конспиративное заседание с участием Гучкова и группы военных, которым он рассказывал «об участии офицеров в низвержении Александра Баттенберга (князь Болгарии до 1886 года – В.Н.) и о ситуации на Балканах. Прозвучала мысль о наличии в России партии, стремящейся к перевороту»[621]. Впрочем, своих радикальных взглядов Гучков уже не считал нужным скрывать.
На конференции партии октябристов в ноябре 1913 года Гучков заявлял о «глубоком параличе» власти, авторитет которой «никогда не падал так низко» и которая уже не способна внушить к себе не только доверия, но и страха: «ни государственных целей, ни широко задуманного плана, ни общей воли». Реакция рекрутировала свои ряды из придворной камарильи, «тех темных элементов, которые в прежнее время копошились и грелись около старых гнойников нашей русской жизни», страна возвращалась к «традициям личного режима с его худшими аксессуарами». Он требовал использовать Думу как инструмент борьбы с политикой правительства, включая отклонение любых его законопроектов и финансовых запросов[622]. Либеральная пресса с тех пор нарекла Гучкова «Александром Ивановичем Буревестником». А внутри партии столь радикальная позиция лидера вызвала раскол, через месяц думская фракция разделилась на собственно Союз 17 октября (22 депутата), группу беспартийных (15) и недовольных излишней оппозиционностью Гучкова земцев-октябристов (65 человек, включая Родзянко). Октябристские низовые организации стали исчезать по всей стране.
В начале войны партия одномоментно отказалась от оппозиционности и поклялась поддерживать военные усилия правительства. Сам Гучков ездил представителем Красного Креста в Восточную Пруссию, бросился в создание организаций помощи фронту, формировал Военно-промышленные комитеты. Однако очень быстро патриотический подъем Гучкова стал сменяться «патриотической тревогой». В середине 1915 года левые октябристы и значительная часть земцев-октябристов уже поддерживали лозунг создания правительства, пользующегося доверием Думы, и приняли участие в формировании Прогрессивного блока. Формальным лидером блока в Думе стал Шидловский, хотя реально им руководил куда более левый политик – кадет Милюков. В составе блока Родзянко и другие правые октябристы стали добиваться реформы местного самоуправления, законодательного закрепления статуса Земского и Городского союзов, кооперативных организаций. Что же касается Гучкова, он с удесятеренной энергией возобновил вендетту против императора.
«Хорошо понимая, что открытые выступления против монарха могут повлечь нежелательные последствия, Гучков атаковал его косвенно, дискредитируя близко стоявших к нему лиц, а в особенности военного министра генерал-адьютанта Сухомлинова, – свидетельствовал Курлов. – …Первым разрывным снарядом, брошенным Гучковым, было обвинение в измене состоявшего при военном министре полковника Мясоедова. Хотя Гучков и имел дерзость заявить, что в его распоряжении находятся неоспоримые доказательства этого преступления, но до сего времени их никто не видел»[623]. Историки установили, что Гучкову было известно о его невиновности[624], но он предпочел, чтобы Мясоедова расстреляли, Сухомлинов отправился в тюрьму, а по престижу верховной власти был нанесен еще один сокрушительный удар.
Далее борьба с Николаем стала еще более открытой. В речи 25 октября 1915 года Гучков заявил о необходимости пойти на «прямой конфликт с властью», неумолимо ведшей страну «к полному внешнему поражению и внутреннему краху»[625]. В это же время охранное отделение зафиксировало его слова: «Если я не умру раньше, я сам арестую царя»[626]. Объясняя логику своего поведения, Гучков скажет: «Слишком много преступлений скопилось на совести императора, императрицы, всех тех, кто с ними необъяснимым образом связан. Прежняя власть не оставляла никакой надежды на здравомыслящую политику. Мне стало ясно, что император должен отречься»[627].
Гучков начал готовить дворцовый переворот с опорой на близкие ему армейские круги. Император был в курсе подготовки заговора, контактов Гучкова с военными. Но Николай II не счел возможным покуситься на видного общественного деятеля. И он очень доверял армии…
Либералы
«Эта вреднейшая партия России, этот вечно тлеющий очаг русской революции»[628]. Такие слова Пуришкевич написал в своем дневнике о кадетах.
Партия конституционных демократов официально возникла в октябре 1905 года в результате слияния двух дружественных либеральных организаций – Союза земцев-конституционалистов и Союза «Освобождение». Через три месяца на втором съезде к первоначальному названию добавились слова – Партия народной свободы. Число членов партии быстро приблизилось к 60 тысячам, однако впоследствии только снижалось и к началу войны не превышало 10 тысяч.
В партии было много ярких личностей, но даже на их фоне выделялась фигура лидера – Павла Милюкова. Он родился в семье преподавателя художественного училища, закончил вместе с Гучковым историко-филологический факультет Московского университета, где специализировался по отечественной истории под научным руководством великого Василия Ключевского. Более десяти лет преподавал, но в 1895 году его уволили за «вредное влияние на студентов» и выслали в Рязань. Оттуда Милюков уехал читать лекции в Софию, много путешествовал по Балканам, направляя свои путевые заметки в «Русские ведомости». Вернувшись в Петербург на рубеже веков, он вскоре получил шесть месяцев тюремного заключения: на вечере памяти Петра Лаврова выступил с «поминальным словом». Ключевский заступился за него перед Николаем II, которого тоже учил истории, и, отсидев полсрока, Милюков вновь отправился за границу. Он с успехом преподавал в университетах Чикаго и Бостона, путешествовал по Европе, где познакомился с Кропоткиным, Лениным, Брешко-Брешковской и другими знаменитостями русского революционного зарубежья.
В Россию 1905 года Милюков приехал начинающим политиком, но вскоре благодаря своим зажигательным выступлениям стал настоящей звездой либерального движения. На майском съезде Союза союзов он уже занимал председательское кресло, а к осени его авторитет в интеллигентских и земских кругах был непререкаем. Xотя в самой его внешности не было ничего властного и величественного. «Так, мешковатый городской интеллигент, – писала Тыркова-Вильямс. – Широкое, скорее дряблое лицо с чертами неопределенными. Белокурые когда-то волосы ко времени Думы уже посерели. Из-под редких усов поблескивали два или три золотых зуба, память о поездке в Америку. Из-под золотых очков равнодушно смотрели небольшие серые глаза… Но в нем было упорство, была собранность около одной цели, была деловитая политическая напряженность, опиравшаяся на широкую образованность… Едва ли не единственным эмоциональным стимулом его политических переживаний, который захватывал не только рассудок, но и чувство, была его непоколебимая непримиримость по отношению к власти»[629].
Член кадетского ЦК профессор права Владимир Набоков, считая лидера своей партии «самой крупной величиной – умственной и политической», причину его популярности видел в незаурядных ораторских способностях: «Он хорошо владеет иронией и сарказмом. Своими великолепными схемами, подкупающей логичностью и ясностью, он может раздавить противника. На митингах ораторам враждебных партий никогда не удавалось смутить его, заставить растеряться»[630]. Оппоненты тоже отдавали Милюкову должное, видя в нем достойного врага. Даже у Троцкого, обычно размазывавшего других людей, нашлись для него такие слова: «Милюков был совершенно свободен от той несносной, отчасти барской, отчасти интеллигентский черты политического дилетантизма, которая свойственна большинству русских либеральных политиков»[631]. Кто его никогда не воспринимал, так это Керенский, считавший Милюкова «скорее ученым, нежели политиком», смотревшим на текущие события с точки зрения не необходимых действий, а «книжных знаний и исторических документов»[632].
Не будет преувеличением сказать, что кадетам симпатизировал цвет интеллигенции. В их руководящих эшелонах были выдающиеся профессора юриспруденции – Гессен, Котляревский, Муромцев, Петражиц-кий; истории – Кизеветтер, Корнилов; экономисты и публицисты – Изгоев, Струве, Тыркова; адвокаты – Винавер, Ледницкий, В. Маклаков. Этих людей знала вся образованная Россия. Были там и видные представители аристократии, в том числе Рюриковичи – князья Павел и Петр Долгоруковы, князь Д.И. Шаховской. Приобрели известность и менее именитые руководители думской фракции кадетов.
