не хотел слушать никаких доводов. С позиции своей единственности доказывал, что с ним так поступать было нельзя. Он прилично зарабатывал, получал даже грамоты, поощрения. Но этих знаков внимания ему не хватало. Он бросил вторую жену, оставил ребенка. Запутав свою жизнь, стал вновь брать у знакомых деньги под предлогом оказания услуг в приобретении вещей. Такое возмещение «убытков» за прошлое представлялось ему делом справедливым. Брал деньги у матерей–одиночек и у девчонок, пришедших на завод из школ и профессионально–технических училищ. И не было у него горьких и мучительных раздумий. Что ему потерпевшие? Новые преступления не могли не привести к единственно неизбежному концу: по закону он вновь ответил за мошенничество.
Арсентьеву показалось, что такой, не осудив себя своей совестью, после нового срока выйдет более озлобленным и будет по–прежнему подстраивать свою жизнь применительно к подлости. Наверное, потому, что ничему не научил его даже собственный печальный опыт.
Валетов шагнул в кабинет, снял шапку и остановился у двери.
– Присаживайтесь, Валетов.
– Похоже, я и так уже сел.
– Это само собой, – не стал разубеждать Арсентьев. Валетов придвинул стул и неторопливо уселся, закинул ногу на ногу, словно приготовился к обычной беседе.
– Формальное знакомство нам ни к чему, Валетов. Знакомы не первый год.
Валетов едко усмехнулся.
– Неужели узнали? Ну и память! – Он сунул руку в карман и тут же вытащил ее обратно. – В милиции не только воли, но и сигарет лишили…
Арсентьев достал из ящика пачку «Явы» и протянул ее.
– Угощайтесь… Может, рассказывать будет проще. Валетов от сигареты не отказался, привычно размял ее и, выпустив струю сизого дыма, цепко посмотрел на Арсентьева. Потом с любопытством оглядел кабинет, аккуратно стряхнул пепел в ладонь.
Арсентьев пододвинул черное пластмассовое блюдечко.
– Давно освободились?
– В ноябре, – с готовностью ответил Валетов.
– Выходит, раньше срока?
– Все по закону, начальник. Освободился досрочно! Жилы рвал как лошадь. – Валетов усмехнулся опять.
Арсентьев взглянул на него и тоже улыбнулся.
– А может, имитация полезной деятельности? – спросил миролюбиво. – Вы же труд не уважаете!
– На этот раз все как у людей. Работал как бульдозер. Лопату для плана, вторую для пайки, третью – на радость начальству. Вот и вышло досрочно. Заслужил, – Валетов держался независимо.
– Сознательный жулик пошел, – со значением сказал Арсентьев.
Уже первые минуты, первые ответы показали, что Валетов смирился с задержанием. Невинный человек или «честный» вор сказал бы сразу: «За что задержали? Если есть улики – давайте!» Но Валетов этих слов не произносил.
– У вас не первая судимость. Считай – рецидивист, – бросил Арсентьев.
На лицо Валетова легла тень.
– Те не в счет. Они в малолетстве были. Уже временем погашены. Теперь забота одна – шкуру беречь.
– Благое желание! – согласился Арсентьев. – Так начинайте. Доказывать вину или сами правду расскажете? – поинтересовался он.
– Так уж сразу и рассказывать? По частям правду–то или сразу? – усмехнулся Валетов. – Начальник, правда – штука серьезная. Она для меня керосином пахнет, годами обломится. Приоткройте козыри…
– Всему свое время. Сначала послушаю, что вы скажете.
Валетов взял новую сигарету и жадно затянулся. Он хорошо знал, как надо вести себя на допросе и как отвечать в такой ситуации.
– Ладно, начальник, зачем нам портить отношения? Я человек покладистый. Повязали с поличным – бодаться нечего. Киндермат вы мне сделали. Давайте бумагу. Чистосердечное признание писать буду. Суд примет в расчет. В законе об этом сказано. Такой поплавок упускать нельзя. Время – деньги!
– Время – жизнь, – уточнил Арсентьев. – Насчет чистосердечного признания правильно решили. Начало разумное. Излагайте. – Он протянул ему несколько листов. – Но примите к сведению, я знаю о вас больше, чем вы предполагаете. Можете поверить.
Валетов на какой–то миг поднял глаза.
– Я в жизни верил нечасто. Когда пошел в школу, когда сел, когда освободился… Попробую поверить и вам. – Он стал писать быстро, не раздумывая, словно выполнял давно решенное дело.
– Вот и все мои грехи… – он положил ручку.
Арсентьев взял протянутый лист, неторопливо прочитал скупые строки. Четким, красивым почерком Валетов довольно толково написал о кражах у Лисовского и Архипова. О краже у Школьникова – ни слова. «Он не знает, что его фотокарточка опознана еще одним потерпевшим, что часть ценностей обнаружена в квартире, где он жил, что час назад в соседних кабинетах Портнов и Тарголадзе дали изобличающие его показания», – отметил про себя Арсентьев.
Валетов совсем было успокоился и смотрел с неподдельной искренностью.
– Так! – Арсентьев положил на стол лист. – И это все?
– Все! Теперь я чист, как капля воды. Клянусь! – И посмотрел, как будет реагировать Арсентьев. – Если соврал – пусть меня в решете утопят…
– Легко клянетесь. Откровенно говоря, не ожидал, что вы такой скромный. Ничего дополнить не желаете?
Валетов несколько дольше обычного задержал взгляд на Арсентьеве.
– Ничего; – твердо ответил он. – Не верите?
– На слово верить вашему брату работа не позволяет.
Спокойствие Валетова несколько померкло. На какое–то мгновение он даже закрыл глаза. Ему было не по себе. Арсентьев не задал ни одного из главных вопросов. Не интересовался соучастниками, не спрашивал, где краденые вещи, ни слова о том, как вышел он на квартиры потерпевших. Хотя бы полунамек. Допрос шел не в «лоб». В этом был определенный смысл. Хладнокровие Арсентьева сбивало с толку.
Валетов сидел нахохлившись, неподвижным взглядом смотрел на розовеющее от вечернего заката небо. По крыше соседнего дома одиноко расхаживал голубь. И он задумал – если эта сизая птица еще минуту не взлетит, то все обойдется, уладится и куковать в колонии особенно не придется. Но голубь стрелой ринулся вниз. Маленькая надежда угасла.
– Можете не сомневаться. Я написал все точно. Других грешков за мной нет. Похоже, раскалывать теперь будете? – губы растянулись в насмешливую ниточку.
– Если дозрели до правды, расскажете сами, – осадил его Арсентьев. – Чем скорее, тем лучше. Чего за пазухой прятать?
– У каждого своя правда…
Валетов силился угадать, что известно о его делах Арсентьеву. Подмывало спросить: «А что, собственно, вы знаете обо мне?» И не сдержался:
– Вы–то ведь тоже помалкиваете. Я сам о себе больше ничего не знаю! Что вы знаете обо мне? Где факты? – Чувствовал, что дерзит, но оправдывал себя: «Моя ставка – свобода». Продолжил громко: – Я вор «в законе». Мое слово…
– Достаточно об этом! – прервал Валетова Арсентьев. – Я уважаю людей, которые свое слово ценят. Только не всякий говорящий о правде правдой живет. А насчет того, что «в законе» и не салага, я, грешным делом, тоже думал так. Теперь понял – боитесь вы, Валетов, даже слишком. За ложь прячетесь. Надо бы вам знать, что ложь лишь
