Читаем без скачивания Лето страха - Т. Паркер

Но почему возникли сомнения, заставившие нас задуматься о том, чтобы уехать из округа? Что породило эти сомнения?

Мы никогда никому не признались в этом, но, я уверен, Изабелла уже и тогда подозревала — в глубине души, как и я, — что этой жизни, нашей общей жизни, не суждено долго продлиться, что где-то в ближайшем будущем уже начинает сгущаться некая темная реальность, уже замаячила перед нами, уже коснулась нас мрачная тень ее грозных, широко распростертых крыльев. Возможно, это был момент, когда зародилась первая клетка раковой опухоли — в любимом и любящем мозгу Изабеллы? Мы никогда не узнаем этого.

Но со всей определенностью я помню, о чем подумал в ту ночь, когда сидел прислонившись к шершавой стене квартиры Брента Сайдса: вероятно, мы совершили непоправимую ошибку — в любом другом месте нам жилось бы намного лучше, чем здесь, — без рака, без Полуночного Глаза, без мартинов пэришей, без дочерей, настолько потрепанных несчастливой судьбой, что их будущее — не более определенно, чем дым от моей сигареты, который продолжает уплывать в темноту.

Чет вышел ко мне.

— Техас, — пробормотал я самому себе.

Честер Фэйрфакс Сингер, этот несчастный дух, чья последняя попытка поддержать невиновного обернулась не чем иным, как очередным экскурсом в область жестокости, глупости и отчаяния, изучал меня сквозь толстые стекла своих очков.

— Говорят, в Сан-Антонио тоже очень хорошо, — сказал он. — Я могу спросить тебя, где в настоящий момент находится твоя дочь?

— У меня дома. С моим отцом. Чет, дай мне побыть с ней хотя бы один день.

— Хорошо. Но только один день.

В Лагуну Эмбер и я возвращались в полном молчании. Но я отчетливо, даже с какой-то остротой ощущал ее присутствие. Я даже мог определить границу — сразу за моим правым плечом, — где смыкалась боль наших сердец. У нас была общая граница. Она гудела, словно высоковольтные провода.

Эмбер сказала свои первые слова в тот самый момент, когда я собирался свернуть с шоссе Лагуна — каньон на мою улицу:

— Нет, Расс. Езжай дальше. И побыстрее.

— Зачем?

— Потому что я прошу тебя об этом.

Я снова осторожно вырулил на скоростную полосу пустынного шоссе и надавил на педаль газа. Мощный восьмицилиндровый мотор на мгновение словно замешкался, но затем рванулся вперед, унося с собой и нас. Мы стали гостями скорости. Мы срезали повороты, а стволы эвкалиптов проносились мимо нас, словно столбы заборов. Мы упивались этой гонкой.

Эмбер опустила голову мне на плечо и обеими руками обхватила мою руку. И тут же волна воспоминаний окатила меня: мы были здесь и раньше, сотни раз, тысячу лет назад. Я успел забыть, как страстно любила Эмбер такое движение, как она растворялась в нем, как успокаивалась. Мы с ней привыкли ездить быстро — просто так, забавы ради. Скорость расслабляла ее, даже раскрепощала.

Я чувствовал сладковатый, влажный аромат ее волос и легкое благоухание ее дыхания.

Возможно, вы меня и не простите, но поймете: моя страсть к Эмбер подкатила ко мне со всей силой надвигающегося прилива.

Город появился, снова исчез. Со скоростью восемьдесят миль в час мы выскочили на Прибрежное шоссе, промчались мимо четырех зеленых светофоров, а под конец и мимо красного, прежде чем вырвались на открытый четырехмильный участок шоссе, ведущий к соседнему городу.

Слева от нас мерцала гладь Тихого океана. Над нами господствовала луна.

Стоянка грузовиков осталась далеко позади, проскочила мимо мгновенно, словно это был просто дорожный знак. Разделительная черта размылась. Справа с устойчивой четкостью проплывали холмы.

— Я хочу сделать признание, — прошептала Эмбер.

— Сделай.

— Во-первых, могу сказать тебе, как чувствую себя сейчас. Мне кажется, я мертва. Я поверила в то, что Грейс была в моем доме для того, чтобы убить меня. И... она исполнила свое намерение... убила. Я чувствую себя насквозь прогнившей, и глупой, и черной. Я чувствуя себя так... будто я сама испоганила все то, что стояло на моем столе. Каждую вещь. Сама уничтожила все хорошее.

— Я очень сожалею. Но у меня такое же чувство.

— А все же... как ты думаешь, это произошло потому, что мы сделали что-то не так?

— Все. Но я думаю, мы вели себя так, как могли вести себя, с теми инструментами, которые у нас были.

— И от этого становится легче, да?

— Насколько могу судить, не особенно.

— Может хоть что-то принести нам облегчение?

— Возможно, завтрашний день. По крайней мере, мы можем успокаивать себя этой мыслью.

— Боже мой, Расс, но ведь завтра-то уже наступило.

— В том-то и дело.

— Ты не можешь ехать побыстрее?

— Могу, конечно.

Спидометр застыл на отметке девяносто пять миль в час, а машина продолжала набирать скорость.

Мимо нас проносились и тут же затихали вдали ревущие звуки клаксонов. В какой-то миг мне показалось возможным, и даже необходимым, чтобы мы обогнали яркий свет фар нашей машины, устойчиво маячивший перед нами. Невозможная надежда и есть самая настоящая надежда.

— И еще я хочу признаться тебе в том, что часто вижу тебя во сне, — сказала Эмбер. — Не всегда это бывает твое тело или лицо, но я знаю, это — ты. Знаешь, что я сделала, когда в первый раз увидела твою машину перед своим домом? В следующую же ночь приехала к твоему дому, правда, не к самому, а встала чуть ниже, у склона холма, чтобы ты не мог заметить меня. И, пока сидела дура дурой, чувствовала себя школьницей. А ты?

— Я тоже.

— Я удивляю тебя?

— Нет. Просто сейчас ты совсем не похожа на ту Эмбер, к которой я привык.

Ее голова все так же покоилась на моем плече, а ее волосы овевали мое лицо.

— Двадцать лет, Расс, это большой срок. Я тоже меняюсь. И главная причина, по которой я пригласила Элис к себе, заключалась в том, что мне захотелось попытаться наконец-то узнать свою семью, предложить своим родным свою любовь. Впрочем, я уже говорила тебе об этом. И я не остановлюсь, пока те, кто убил ее, не окажутся в тюрьме и не заплатят за все, что они совершили, пусть даже это будет и моя собственная дочь.

— Крутоватый поворот на жизненном пути, ты не находишь? Может быть, начать с чего-нибудь, расположенного немного ниже на шкале ценностей? — Я услышал сарказм в своем голосе и тут же пожалел об этом.

— Я часто читаю Библию. Я много денег отдаю на благотворительность. Я пытаюсь почувствовать боль других людей. Пытаюсь научиться не судить их. Мне уже тридцать девять лет, Расс. Пожалуй, это как раз такой возраст, когда можно понять, что же потеряно?

— Понимаю, что ты имеешь в виду.

— Я даже составила перечень всего того, в чем сейчас раскаиваюсь, и наметила, как попробовать исправить... Вплоть до сегодняшней ночи я еще верила: смогу найти какой-то способ вернуть дочь. Но похоже, теперь это то единственное, что уже ничем не исправишь, по крайней мере, я чувствую, мне это не удастся. Хотя я попробую, я все-таки попытаюсь достучаться до нее, — храбро сказала она.

— У тебя будет на это время, — поддержал я ее, но тут же понял — а ведь значительную часть этого самого времени Грейс, по всей видимости, проведет в тюрьме.

— Расс, я правда никого не просила истязать ее. И даже не представляю себе, кто мог вбить эту идею ей в голову. И я очень хочу, чтобы ты поверил мне. Я готова признаться во всем, что на самом деле совершила. Я была ужасной матерью. Но никогда я умышленно не причиняла ей боль. Ничего подобного не было и в помине.

При подъезде к первому перекрестку Корона-дель-Мар я перестроился в первый ряд и стал притормаживать, затем на зеленую стрелку светофора ушел чуть вправо, сразу развернулся и стал ждать зеленого света.

— Когда ты сидела в машине около моего дома, это тоже была попытка что-то исправить? — спросил я.

— Нет. Я никогда не вспоминала плохо наше прошлое. Напротив, сожалела о том, что мы расстались. Это была самая высокая цена, которую я когда-либо платила за свое честолюбие.

— Мне тоже жаль, что мы потеряли друг друга.

— Я знаю. Но я знаю также и то, что и ты приложил к этому руку. Ушла в самом деле я, но ведь именно ты сказал, чтобы я сделала это. Как же мне тогда хотелось, чтобы ты за это получил по заслугам! Но на протяжении долгого времени не я, а ты мог позволить себе роскошь наблюдать за тем, как я одна страдаю из-за случившегося с нами. Помнишь тот ночной разговор, когда мы сидели на полу перед искусственным камином? Мне в тот день предложили первый контракт. Я рассказала тебе о предложенных мне поездках и спросила тебя, соглашаться мне или нет. Помнишь, что ты ответил мне? Ты сказал тогда: «Эмбер, я хочу, чтобы ты ушла». Это ушла прозвучало громко и отчетливо. И я сделала грязную работу за нас обоих — я ушла.

— Знаю, я сам приблизил катастрофу.

Я сожалел о своих глупых словах уже в тот же самый вечер, когда они вырвались у меня. Даже сейчас помню каждую секунду того разговора, будто это — сцена из фильма, который смотрел сотню раз. И я с готовностью признаю все обвинения, обычно выдвигающиеся против мужчин: гордыня, упрямство, нежелание нормально сотрудничать с женщиной, эгоизм, трусость, замкнутость, типично мужская глупость.