— Молодой цыган стоит,
Держит за руку цыганку,
Хочет увести с собой
Да в даль широкую!..
Она обхватила колени руками. Так и пела — с запрокинутой головой, ее затылок касался ее спины. Певицы в таком положеньи не поют, а задыхаются. Она не задыхалась. Она хулиганила, как хотела. Легла на спину, на пол. Голос лился из нее вверх, к погасшей, мрачно-огромной ресторанной люстре, качавшейся над головами людей на сквозняке, как погибшая планета.
Даль широкая. Даль далекая. Небо огромное. Море бескрайнее. Всего она навидалась. Во всем наплескалась. Везде тонула, везде горела. Она… заслужила хорошую жизнь?! А что ты называешь хорошей жизнью, ты, ресторанная певичка, птичка?! Оркестр молчит. Один твой голос, одинокий голос, парит и плачет в вышине. В далекой дали. В поднебесье. Трепещет и замирает, как жаворонок по весне, над мартовским полем. Господи!.. хоть раз увидать… стать на колени в талом снегу, зачерпнуть ладонью чернозем, поднести к лицу, вдохнуть…
В молчаньи погас последний одинокий звук. Повис тихий вдох — будто певица хотела продолжить песню. Не смогла. Молодой цыган не увел за руку в широкую даль свою цыганку. Она отказалась. Она с ним не пошла. Она ушла с другим.
Сгас и белый софит. Кромешная тьма. Пауза молчанья. Пустота.
И сразу все взорвалось воплями, вспышками, брызгами света, ламп, люстр, свечей, софитов, криками: “Браво!..”, все повскакали с мест, били в ладоши неистово, пили залпом вино и водку и разбивали, бросая через плечо, рюмки, обнимались, целовались в порыве единого восторга и всеобщей любви, кое-кто из зала уже подбежал к актрисе, схватил ее на руки: качать!.. качать!.. — и она уже взлетала в воздух под выкрики и ахи и бурные изъявленья любви, и лица перемешались — раскосые китайские, желтые филиппинские, смоляные негрские, утонченные европейские, бородатые и широкоскулые мужицкие — русские, — людские лица смел воедино, в одно общее море, удивительный женский голос, творивший чудеса, отнимавший сытость и покой, а взамен даривший щедро огненную тревогу, тоску, томленье, счастье. Все орали: виват!.. виват!.. королева певиц!.. царица ресторанов!.. бис, браво!.. публика, скинемся еще, вывернем карманы, отдадим последнее, у кого сколько есть, упросим несравненную — пой нам еще, пой до полночи, до утра!.. Пой — всегда!..
Ее, запыхавшуюся, вишнево-алую от пенья и качанья, опустили наконец на пол. Черные глаза горели на намазанном белым гримом лице. Она всегда мазалась белым гримом на концерт — в память Вельгорского.
— Фу-дзи-ва-ра!.. Фу-дзи-ва-ра!..
Фу. Дивный звук “фу”. Чудный иероглиф. “Фу” по-китайски означает “счастье”. Видишь, сенагон, твое имя принесло мне счастье. А ты погиб в зеленой пучине. Так тебе и надо. Слишком жаден ты был.
А ведь я даже не знаю, как твоя фамилья, Василий.
Как я стану в мире искать тебя?!
Я не буду тебя искать. Я же не искала своего…
Она затрясла головой, провела ладонями по лицу, будто умываясь. Молния улыбки опять прорезала ее разрумянившиеся щеки.
— Я с вами!.. Спасибо, дорогие!.. Я люблю вас!.. Я буду всю ночь петь для вас!..
Сквозь толпу к ней протискивался ее импресарио, мсье Жермон. Его желчное, сухопарое лицо сердито перекосилось.
— Великая актриса устала, господа!.. — безуспешно пытался он перекричать беснующуюся толпу. — Горло не железное!.. Здоровье артиста стоит денег!.. У мадам завтра выступленье на Императорском рауте, во дворце Солнцеликого!.. Если мадам завтра будет не в форме, спросят же с меня, я слежу за ее самочувствием!.. Бросьте!.. Пустите!..
Ее не отпускали еще целый час.
Угомонились все уже под утро, только после того, как старый метрдотель, Чан Ши-Бэй, выключил совсем и бесповоротно огромную, как звездный остров, хрустальную люстру под потолком. Лесико всегда глядела на эту люстру с подозреньем узнаванья. Ее глаз не обманывал ее. Люстру в “Мажестик” сработал тот же самый мастер, что навесил люстру и в снесенном цунами дворце сенагона.
ГОЛОСА:
О, наша госпожа… она самая красивая, самая добрая!.. О, великий Будда, я благословляю тот день и час, когда меня взяли к ней в услуженье… Меня матушка из деревни привезла… Шан-Хай — большой город… здесь много и кафэ, и ресторанов, и публичных домов… есть где девушкам работать… но также многие и без работы остаются, выброшены на улицу… таким — плохо… матушка хотела меня сначала пристроить в ресторан судомойкой, а потом ей присоветовали… нашептали: тут такая богатая госпожа живет, вон, вон ее особняк, туда суньте нос… она сердобольная, у нее полон дом девочек — отовсюду, из всех провинций… шуршат, как мыши в подполе… платит она щедро, много… и — не бьет!.. ведь не бьет же, никогда не бьет своих девочек, это самое главное… И вот матушка меня привела сюда, мы постучались у входа, а двери все в позолоте, в резьбе, мы даже испугались, богаче, чем у самого Императора… Кто ж она такая, эта госпожа Фудзивара?.. — спрашивает матушка; нам говорят: вы что, деревенские дуры, с Луны свалились, ведь она же певица, знаменитая певица ресторанов Шан-Хая… на всю Поднебесную ее слава гремит, она платьями в алмазах сцены заметает, как метелью… Она нас приняла. Матушку сразу одарила — деньгами, отрезами… как в сказке… А меня взяла, и упрашивать не надо было. Глядит на меня, а у самой глаза по плошке. Большие такие… печальные. Глядит на меня, как на ребенка своего! Ну, думаю, у самой-то детей нет…И точно. Бездетная. Добрая! Спать нам дает сколько влезет — нас у нее много, не ты, так кто другой твою работу сделает. Но нам совесть спать не позволяет: еще чего, мы у такой хорошей госпожи да вдруг будем спать!.. Вскакиваем с постелей ни свет ни заря. Мне достается протирать полотенцем посуду после завтрака, фарфоровые, перламутровые чашечки, блюдца, молочники, кофейники, супницы и расставлять их в буфетах и шкафах за стеклами, чтоб не запылились. Я так нежно, любовно протираю перламутровые блюдчки, чашечки, похожие на ракушки!.. когда госпожа пьет из них чай или кофе, она так изящно держит чашечку, что кажется — она с ней, с чашечкой, и родилась… Должно быть, она очень знатная. Мы с девочками шушукаемся все: гадаем, может, она из королевского рода. Родня Императора… богдыхана?.. А может, она родом из тех загадочных мест в Тибете, о которых говорить простым людям в Поднебесной запрещено, лишь доподлинно известно, что оттуда, с высоких звездных гор, родом все цари и владыки и все самые красивые женщины на земле?.. Когда мы пытались расспросить ее про это — она только хохотала, закидывая к огням люстры свое хорошенькое личико. Таится… не хочет говорить… Ну да, происхожденье человека богатого — это всегда тайна, это толко мы, бедняки простецкие, знаем, откуда вышли: из деревни Тай-Бэй либо Цзы-Шу, и весь сказ. И все про это в округе знают. А с богатыми — не так. Про них всегда все неизвестно. Они скрывают свое лицо за драгоценным веером, они смеются, и жемчуг дрожит на их груди. Ах, наша хозяйка — чудо!.. Ни к кому больше никогда, во всю свою жизнь, в услуженье не пойду… Вот только бы она жива, здорова была, я каждый день в кумирне за нее великому Будде молюсь…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
