— Пожалуйста, не отсылайте меня к другим так скоро, Господин, — взмолилась она.
— Уже — почти утро, — объяснил я.
— Пожалуйста, Господин, — попросила она. Она обнимала меня под одеялом, прижимая свою теплую, уязвимую мягкость ко мне.
— Пожалуйста, — просила она.
Кровь на внутренней поверхности её левого бедра уже высохла. Пока кровь была ещё свежей, я обмакнул в неё палец и вставил его девушке в рот, на её язык, вынуждая слизать это.
— Да, Господин, — всхлипнула она. Я покрыл её кровью клеймо кейджеры, обычную метку для девушки-рабыни, ту, что теперь кровавым цветом горела на её бедре, а затем стёр остаток со своей руки об её левую икру. Я хотел быть уверенным, что этим утром остальным девушкам каравана было бы совершенно ясно то, как она провела эту ночь и что с ней было сделано.
— Возможно, — разрешил я.
— Спасибо, Господин, — счастливо, прошептала она.
Я протягивал свою руку в сторону. Трава была холодной и мокрой от росы. Было всё ещё темно.
Она нежно поцеловала меня.
— Как это невероятно! Я нашла себя в новой реальности, — проговорила она с восхищением. — Внезапно, я нашла меня рабыней, голой на одеялах хозяина, на чужой планете далеко от моего собственного мира.
Я промолчал.
— И, я окажусь в ней всего лишь обычной рабыней.
— Твоя новая реальность именно то, чем она кажется, — заверил я её, — Ты — рабыня, и всего лишь обычная.
— Да, Господин, — признала она.
— Твоё клеймо должно было бы объяснить тебе это, — добавил я.
— Я не знакома с гореанскими клеймами.
— Твоё — обычное рабское клеймо, — объяснил я. — Им отмечают большинство девушек ставших собственностью. Ты делишь его с тысячами тебе подобных.
— В своём мире я была членом высшего общества, — обиженно сказала она.
— Здесь, на Горе, твоего положения, статуса и престижа больше нет, они исчезли вместе с твоим именем и твоей свободой. Здесь Ты только всего лишь ещё одна рабыня, ещё одно двуногое домашнее животное.
— И я вела себя как одна из них, не так ли? — спросила она, откидываясь на спину, и глядя в темное небо.
— Это было соответствующе и надлежаще, — похвалил я девушку.
— Насколько же я унижена, — со стоном прошептала она.
— Своей чувствительностью и страстью? — спросил я.
— Да, — ответила она.
Я улыбнулся. В третий и четвертый раз, когда я использовал её, она отдалась почти как рабыня.
— Я ничего не могу с этим поделать, я просто возбуждаюсь в руках Господина.
— Даже не думай что-нибудь делать этим, — предупредил я.
— Я подозреваю, что если бы я не возбуждалась так, Вы бы просто избили меня.
— Да, — подтвердил я.
— Правда?
— Да, можешь не сомневаться.
— Я предала сама себя.
— Давай-ка внесём ясность в этот вопрос, — предложил я. — Твоё утверждение могло бы быть истолковано так, что Ты совершила предательство самой себя, или просто, что Ты показала, продемонстрировала себя. Давай рассмотрим, во-первых, вопрос измены. Свободная женщина могла бы, возможно, почувствовать, что она предала себя в этом смысле, если она столь отдалась мужчине, что могла дать ему некие, возможно, тонкие намеки относительно её скрытых рефлексов рабыни. Рабыня, с другой стороны, не может совершить измену против себя в этом смысле, поскольку она — рабыня. Чтобы допустить этот тип измены, нужно иметь право, скажем, обмануть других относительно чувственности, скрыть сексуальность, и так далее. У рабыни, находящегося в собственности животного, в подчинении её хозяина, нет этого права. Действительно, она же не имеет никаких прав. Соответственно, она не может совершить этот вид предательства, её правовой статус устраняет такую возможность. Она может, конечно, рационально, бояться последствий своей чувственности, и таким образом увеличения, её желательности. Так же она может солгать или попытаться солгать, о её чувственности, но она тогда, конечно, просто лживая рабыня, и рано или поздно об этом узнают, и накажут соответственно.
— Значит, такая измена, — сказала она, — может быть совершена только свободной женщиной.
— Да. Это — роскошь, не разрешенная рабыне, — согласился я.
— Это — только свободная женщина имеет право лгать, и обманывать, других?
— Да. Возможно, конечно, для рабыни, субъективно, психологически чувствовать, что она совершила предательство самой себя потому, что она может, по ошибке, все ещё расценивать себя как свободную женщину.
— Но она не может предать себя фактически, потому что она — рабыня?
— Да, — подтвердил я правильность её выводов.
— Я понимаю, Господин, — сказала она с горечью.
— Вы видишь, Ты всё ещё расценивала себя, неосознанно, по крайней мере, в настоящее время, как свободная женщина. Возможно, будет лучше сказать более узко, Ты рассчитывала на сохранение хотя бы одного из прав свободной женщины.
— Я не должна быть избита, Господин? — спросила она с дрожью в голосе.
— По крайней мере, не сейчас, — сообщал я ей.
— Спасибо, Господин.
— Во-вторых, чувство, которое могло бы иметь отношение к твоему замечанию об измене, это невинное чувство, раскрытия или проявления важных аспектов твоей природы, довольно подходящее чувство для рабыни. В этом смысле, у рабыни нет никакой альтернативы, кроме как выдать себя. Она действует в соответствии с обязательством, довольно жёстким и строгим, чтобы выпустить, проявить и показать себя полностью, и во всей её глубине и многогранности, цельность её характера, полноте её женственности.
— Да, Господин.
— А теперь мне кажется, пора приковать тебя цепью к другими рабыням.
— Вы можете вот так просто взять и посадить меня на цепь вместе с ними, не так ли? — сердито сказала она.
— Да.
— Вы взяли мою девственность. Неужели, это для Вас ничего не значит?
— Нет, — ответил я ей.
— Конечно, в конце концов, это ведь была только девственность рабыни! — воскликнула она.
— Совершенно, правильно.
Она сердито скривилась.
— Ты, правда, сердишься?
— А мне разрешают сердиться?
— Пока, я разрешу тебе это.
— Да, — сказала она, — я сержусь.
— Твоя злость совершенно не оправданна. То, что с тобой здесь произошло, было просто вскрытием рабыни, её взломом, её открытием, незначительной вступительной технической особенностью в истории её неволи.
— Конечно! — обиженно, сказала она.
— Что Ты думаешь о хряке, вскрывающем самку тарска, — спросил я. — Ты видела этих животных на улицах Кайилиаука, на рассвете следующего дня после твоей продажи, когда мы вступили в поход. Они используются, весьма часто, в небольших гореанских городах для уборки мусора.
