Далеко вниз уходила широкая, раздольная долина. И там, внизу, где солнце уже расстелило по свежим склонам свое сияние, Чечек увидела пасущийся табун.
Серый поднял голову и заржал. Рыжий Арслан заржал тоже. Лошади из табуна сразу откликнулись им. Поджарая желтая собака со свирепым рычанием выскочила на тропу.
На увал поднялся пастух. Заслонившись рукой от солнца, он поглядел вверх, на тропу, и, сразу узнав старого смотрителя, снял овчинную шапку. Смотритель - большой человек в хозяйстве: в каждом смотрительстве - шесть бригад, а в каждой бригаде - человек по пятнадцать пастухов да голов по сто пятьдесят лошадей в каждом табуне. И всем этим смотритель ведает, и за все это смотритель отвечает.
- Эзен, Кине!
- Эзен! Эзен!
- Табыш-бар ба, Кине?
- Дюк*, Торбогош, никаких новостей нет. Все благополучно.
_______________
* Д ю к - нет.
Пока дед Торбогош разговаривал с пастухом, Чечек подъехала поближе к табуну. Лошади - карие, рыжие, вороные, арабских, донских, кавказских и алтайских кровей - всем табуном медленно, шаг за шагом брели по долине. Длинные гривы падали им на глаза, солнечные блики скользили по их гладким бокам и спинам. Слышались крепкий хруст травы на зубах, мягкое фырканье. Изредка тоненькое ржание жеребенка поднималось над табуном, и невнятное эхо подхватывало этот крик и повторяло где-то в далеких распадках.
Пастух поймал ближайшую лошадь, вскочил на нее и помчался. Дед Торбогош поскакал за ним. Чечек тоже хлестнула своего Арслана. Арслан вздыбился - он терпеть не мог плетки - и, замотав головой, понесся, не разбирая дороги. Чечек покрепче уперлась ногами в стремена. Хорошую лошадь дал ей дед Торбогош - только на такой лошади и ездить человеку!
Около крутой, обрывистой скалы стоял небольшой аил. Перед аилом дымился костер. В тени густого, угрюмого кедра спали пастухи, которые пасли табуны ночью. Сразу две собаки выскочили откуда-то и подняли лай. Пастухи приподнялись, протирая глаза, и никак не могли понять, кто приехал.
- Сейчас бригадира позову, - сказал пастух Кине и, запрокинув голову, пронзительно закричал, словно затрубил в трубу: - Э-ге! Талай!.. Талай!..
Вскоре наверху, в чаще, послышался конский топот, и на луговину вылетел всадник на тонконогом вороном коне. Конь дико косил горячими глазами и слегка дрожал. Всадник соскочил с седла, ласково похлопал коня по лоснящейся шее - иди! - и, сняв шапку, поклонился смотрителю:
- Здравствуй, Торбогош! Давно не был... Слезай со своего Серого, тебе покушать надо!
Но дед Торбогош, не слезая с коня, обратился к Чечек:
- Ты как, внучка? Ступай отдохни.
Чечек взглянула на деда:
- А ты, дедушка?
- Я потом, - ответил дед, - сначала лошадей посмотрю.
Чечек очень проголодалась. Она бы сейчас что хочешь съела - и сырчик, и кусок хлеба, и кусок мяса, и, кажется, целый аркыт* чегеня выпила бы... Но она сдержанно поджала губы и сказала:
_______________
* А р к ы т - высокая кадушка, в которой заквашивают молоко.
- И я потом.
Пастухи между тем окружили Чечек:
- Ай, балам!* В тайгу приехала! Гляди - хорошо на лошади сидит!
_______________
* Б а л а м - дитя.
- Может, тоже смотрителем будет!
- Лошадей любишь? Молодец! Любит лошадей!..
- Ай, балам! Слезай, покушай!..
Уставшие от своего долгого лесного одиночества, они все улыбались ей: такая радость - новый человек в тайге! Да еще ребенок, девочка. Почти у всех у них в стане или на фермах остались дети и внуки, о которых много думалось в одинокие глухие часы и потихоньку тосковало сердце...
Дедушка Торбогош обратился к Талаю:
- Сколько у тебя в табуне?
- Сто сорок семь маток, тридцать восемь жеребят.
- Верно?
- Да как же! Не первый день в бригаде.
- Прогони!
Бригадир Талай, быстро взглянув в неподвижное, суровое лицо смотрителя, чуть-чуть усмехнулся:
- Ну что ж, прогоним!
Он кивнул пастухам. Пастухи торопливо направились к своим лошадям, которые паслись около аила. А смотритель, бригадир и за ними Чечек спустились на широкую притоптанную луговину. Луговину пересекал забор из тонких жердей. Четкая синяя сквозная тень лежала от него на траве, а посреди забора отчетливо светились небольшие открытые ворота.
Ждали молча, неподвижно. Молчал старый Торбогош. Молчал скуластый бригадир Талай, прищурив свои блестящие, живые глаза. Молчала и Чечек. Солнце пригревало ей спину, размаривало, навевало дрему. Долго ли придется ждать? А вдруг долго? Тогда Чечек просто уснет да и свалится с седла всем на потеху.
Но вот послышался вдали неясный топот множества копыт, лай собак, посвисты пастухов...
Чечек встрепенулась, подняла отяжелевшие ресницы, подбодрилась. Рыжий Арслан вздернул голову и переступил с ноги на ногу.
- Гонят!..
Табун шел из тайги и по светлому склону спускался на луговину. Лошади легко бежали, перегоняя друг друга, слегка толкаясь. Матки ржали, подзывая жеребят; жеребята прижимались к маткам, мешая им бежать, и пугливо косились по сторонам.
Старый Торбогош поправился в седле, вынул изо рта потухшую трубку и засунул ее в сапог. Талай приподнялся на стременах, махнул пастухам рукой:
- Прогоняй!
Пастухи подогнали табун к самому забору. Лошади столпились, закружились на месте, как кружится внезапно запруженная вода; и как вода, нашедшая щель в плотине, просачивается в нее узкой струйкой, так и лошади, заметив открытые ворота, одна за другой сначала проскакивали в них, а потом, подгоняемые сзади, пошли чередой.
Чечек взглянула на деда: он стоял на стременах, устремив зоркие глаза в ворота, и шевелил губами. "Считает! - догадалась Чечек и тихонько улыбнулась. - Вот ведь какой! Что говорят - не слушает, все надо самому проверить".
Табун по одну сторону забора становился все меньше, а по другую сторону - все больше. Вот наконец прошла последняя матка, и жеребенок, боясь отстать, протиснулся вместе с нею. Дед Торбогош, сдвинув брови, обернулся к бригадиру:
- Тридцать восемь жеребят. Сто сорок пять маток. А где еще две?
Талай немножко смутился:
- Да вот... одна на отделение пошла, за хлебом. На другой конюх уехал. А так все целы, Торбогош!
- А почему не докладываешь, как надо? Так должен и доложить: сто сорок пять маток, тридцать восемь жеребят, две матки заняты в хозяйстве. Когда я тебя научу? А если бы директор вдруг наехал, так я бы перед ним дураком оказался! Сколько говорю: точность нужна, точность! Смотри, Талай, последний раз тебе это спускаю!
Всю обратную дорогу к аилу Талай молчал и только слегка пожимал плечами. Дед Торбогош молчал тоже. И только около аила, сойдя наконец с коня, сказал:
- Вот я тут газеты привез... - Он вынул из кожаной сумки пачку аккуратно сложенных свежих газет. - Вот газеты, Талай. Тут о Североатлантическом договоре есть. Опять Америка с Англией сговариваются, как бы весь мир захватить. Вот нет им покоя, а? Ну так вот, Талай: пусть Кыдраш прочтет все это хорошенько и пастухам доклад сделает - вообще о международном положении и об этом договоре... Ну и обо всем, конечно, что в стране делается, какие стройки идут. А вот тут и наша есть, Горно-Алтайская, пускай вслух прочтет.
- А сумеет ли?
- Ничего, сумеет. Он же комсомолец, в партию заявление подавать собирается. Что не сумеет - ты поправь. Молодых учить надо... А теперь говори: какие тут у вас дела в бригаде? Чего не хватает? Что прислать нужно? Больных нет ли?..
Ночные пастухи тоже вернулись к аилу. И вскоре все сидели у костра, около дымящегося котла с жидкой кашей из ячменя, сваренной на кобыльем молоке.
- Эх, что это за еда! - сказал Талай. - Кабы мы знали, что гости будут... Нуклай, - обратился он к старому пастуху, - ты бы взял ружье да сходил за козлом нам на ужин!
- Можно сходить, - отозвался Нуклай.
Чечек досыта наелась каши, досыта напилась кислого молока и почувствовала, что глаза у нее закрываются.
- Ложись поспи, - сказал дед Торбогош.
Талай вынес из аила белую кошму и расстелил в тени под кедром:
- Ложись, Чечек.
Засыпая, Чечек смутно слышала негромкие разговоры у костра:
- Спичек побольше пришли, Торбогош. Мыла не забудь - молодые много мыться стали. Только давай и давай мыла! Чаю хорошо бы. От чая сердце у людей веселеет...
А потом вдруг запела птица какая-то в кедровых ветках.
"Это клест..." - подумала Чечек. И тут же сама стала красноперым клестом, засмеялась и вспорхнула вверх, к небу, к розовому облачку, повисшему над горами.
- Ишь смеется во сне! - сказал бригадир Талай. - Видно, хороший сон снится!
А дед Торбогош, с улыбкой в глазах, кивнул головой:
- Теперь детям и сны хорошие, и жизнь хорошая... А мы-то разве так росли!
Вечером у костра был пир: жарили дикого козла, которого убил старый охотник Нуклай. Хорошо поужинали и развеселились.
- А вот давайте послушаем, как внучка стихи читает, - сказал подобревший дед Торбогош. - Прочти-ка, внучка, про пастуха, который на горе стоял!
