— И мне кажется, здесь, — подтвердила девушка-лейтенант. — Хозяюшка, — снова обратилась она к Нине, — тут могила с дощечкой была… Не припомните?
— Я не хозяйка…
Нина рассматривала эту беленькую, года на три-четыре старше себя девушку. В длинную шинель, сапоги было упрятано такое же хрупкое тело, как и у нее… И в лице, фигуре ничего мужественного, что так любят изображать на плакатах. И быть может, впервые Нина вдруг подумала, что вот в эту самую шинель и сапоги могла быть упрятана не эта неизвестная ей девушка, а она сама, Нина Ободова. Годков не хватает? Не только годков, но чего-то, наверное, и еще…
Между тем, заметив во дворе военных, Турин, Козырева и два паренька — секретари первичных организаций — вышли из дома.
У Нины уже не было желания встречаться ни с Туриным, ни с кем-нибудь еще из райкома. Встретилась бы она, пожалуй, только с Мишей Степановым, он не похож на всех остальных и может понять ее… Нина шагнула и в нерешительности остановилась за воротами.
Она слышала, как Турин представился девушке-лейтенанту и, узнав, по какому они делу, спросил:
— А кто похоронен?
— Командир наш… Константин Петрович Евлампиев… — Девушка прошла к тополю: — Вот здесь должна быть. Когда опускали, я держалась за дерево, помню…
— Тополь и в соседней усадьбе был, спилили недавно…
Много могил разбросано по Дебрянску…
Армия шла дальше на запад, наспех хороня павших. Могилы рыли на Советской, в парке, в садах неизвестно чьих домов…
Нина видела, как все вышли со двора и зашагали к соседнему дому. Ей очень хотелось пойти вместе с ними, вместе со всеми склонить голову перед размытым дождями холмиком, постоять в молчании минуту-другую, по стародавнему обычаю отдавая дань уважения погибшему. Но какое отношение она имеет к делу, за которое отдал свою жизнь Евлампиев? Нет, она не причастна к этому делу. Не причастна…
10
Степанов остался в райкоме до выздоровления. Однако трех дней из предписанных врачом не долежал: вставал, ходил и, наконец, отправился в школу.
Момент, о котором он столько думал, наступил.
Совсем иначе представлялся ему когда-то этот день. Более торжественным, каким-то особым…
Трех человек встретил Степанов на пути от райкома до школы. Все еще пустынный, безлюдный Дебрянск! Да и не мог он быть сейчас иным. Но Степанову казалось, что за время, которое он бездарно провалялся в больнице и в райкоме, за это разуплотнившееся, медленно тянувшееся время, что-то должно было измениться во внешнем облике города…
Степанов явился в школу за добрых полчаса до начала уроков. В маленькой учительской комнате — собственно не комнате, а отгороженной тесом половине коридора, делившего дом, — Вера проверяла тетради.
Увидев Степанова, она лишь подняла голову в очевидном намерении посвятить ему минуту-другую и вернуться к главному — работе. Ответила на приветствие, спросила, как здоровье.
— Ты знаешь, совсем неплохо. Я думал, будет хуже… Что у тебя?
— Говорят, Акимова видели в Девяти Дубах…
— В Девяти Дубах? Почему же там?..
— Опять слухи, — устало махнула рукой Вера.
— А может, не только слухи? — раздумывая, проговорил Степанов. — Чего только не бывает!..
Но Вера уже склонилась над тетрадями.
Отсутствующим взглядом Степанов посмотрел на нее, потом в окно, снова на Веру: «Поговорили о пропавшем без вести или погибшем ее муже и должны заняться каждый своим делом… Неужели вот так и нужно, вот так и будет?»
Подошли Владимир Николаевич, Паня, однако и разговор с ними не рассеял какого-то недоуменного состояния Степанова. Но он заставил себя отрешиться от него: прочь ненужные раздумья! Он пришел в школу на свой первый урок!
Когда прозвенел звонок, стали стихать ребячий топот и шум, Степанову, который остался один в коридоре, почудилось пение. Откуда?! Радио? Но ведь радио в городе еще не было. С улицы? Может быть. Но вот он различил слова песни «Широка страна моя родная…» и ускорил шаги.
Он шел, а голос, вот теперь можно было сказать — девичий голосок, тихонько и осторожно выводил:
Широка страна моя родная,Много в ней лесов, полей и рек…
И вдруг пение оборвалось. Его заметили.
В дальнем закутке коридора на куче поленьев, наверное напиленных из подгнивших поваленных дерев, сидела девочка. Степанов всмотрелся. Ира!
— Извини, Ира. Я, наверное, тебе помешал.
— Нет, Михаил Николаевич, нет… — Девочка встала.
«Вот же с чего надо начинать!» — подумал Степанов.
— Ну, пойдем на урок.
Он потянул на себя высокую и тяжелую дверь и, поздоровавшись, вошел в класс. Полтора десятка мальчиков и девочек встали со скамеек перед некрашеными столами, приветствуя нового учителя.
Степанов осторожно рассматривал ребят. Леня Калошин с широко раскрытыми глазами… Мальчик с пепельно-серым лицом, в отцовском пиджаке с широкими полосками и подвернутыми внутрь рукавами, кажется — Толик Корнеев… Девочка без ботинок, в одних чулках…
— Как же ты пришла? — спросил ее встревоженный Степанов.
Смущенная девочка встала:
— Я… Меня мама провожала… Я ботинки ей вернула: сестре на работу идти… А потом мама принесет… Я не босиком, нет…
Степанов кивнул, разрешая ей сесть, и обратился к детям:
— Дорогие ребята! Как я рад видеть вас в школе… — Голос Степанова пресекся.
Как несравнимо мало он может дать этим изголодавшимся, измученным человечкам! Они сидели притихшие, ожидая от него умного и проникновенного родного слова.
— Почти два долгих и тяжелых года, — продолжил Степанов, — вы жили, как чужаки, в своей собственной стране. Враги пытались навязать вам дикие мысли и чувства, отбивая память о родном и привычном. Не вышло! И не могло выйти! — Он помолчал. — Я хотел бы начать свой первый урок с вами с песни «Широка страна моя родная…»
От неожиданности ребята стали переглядываться: петь на уроке литературы? Потом почувствовали, что это не просто урок и не просто песня, а начало новой жизни, ее ознаменование, и, когда Степанов затянул:
Широка страна моя родная, —
ребята, вспоминая слова песни, недружно подхватили:
Много в ней лесов, полей и рек.Я другой такой страны не знаю,Где так вольно дышит человек!
Вскоре пели уже более слаженно:
От Москвы до самых до окраин,С южных гор до северных морейЧеловек проходит как хозяинНеобъятной родины своей.
Кто-то приоткрыл дверь, заглянул в класс, и через мгновение песню подхватили в соседнем классе:
Всюду жизнь и вольно и широко,Точно Волга полная, течет…
Когда песня кончилась, Степанов помедлил, стараясь справиться с волнением, но, поняв, что ничего из этого не выйдет, дрогнувшим голосом продолжал:
— Дорогие ребята! Мы с вами будем изучать родной язык и литературу. Познание творчества Радищева и Пушкина, Толстого и Чехова поможет вам понять, как велик, могуч и красив наш народ. Войну, эту страшную войну, нельзя выиграть без танков, пушек, самолетов и «катюш», однако и без силы, таящейся в великом прошлом Родины, — тоже нельзя. В поименных списках фронтовиков нет ни Пушкина, ни Толстого, ни Кутузова, ни Суворова, ни революционеров. Но они всегда с нами, и без них мы эту войну не выдержим… — Степанов помолчал и неожиданно сказал: — Однако давайте сначала познакомимся…
Он взял классный журнал, сделанный из тетради, и, по стародавнему обычаю, стал выкликать учеников. Когда ученик вставал, Степанов, если не знал, расспрашивал, где живет, из кого состоит семья и кто на фронте, что прочел или прочла из произведений русской литературы за эти почти что два года немецкой оккупации…
Надо было бы все пометить, но Степанов прекрасно знал: увидев, что он записывает, ребята смутятся и это сразу нарушит атмосферу доверительной и дружеской беседы…
— Ну и что же ты, Паша, еще читал из Гоголя?
— Из Гоголя еще читал «Полтаву»…
— А разве «Полтаву» Николай Васильевич Гоголь написал?
В классе стало еще тише, и по этой настороженной тишине, желанию многих из ребят никак и ничем не обратить на себя внимание, Степанов понял, что большинство не может ответить на его вопрос. И это пятый класс — тринадцати-четырнадцатилетние подростки, а есть один и пятнадцатилетний! Понял Степанов и другое: нельзя отпугивать вопросами, подчеркивать, что они так угнетающе мало знают. Степанов хотел было ответить сам на свой вопрос, но девочка в углу подняла руку.
— Что ты, Вера Масленникова?
— «Полтаву» написал Александр Сергеевич Пушкин, — встав, ответила Вера.
— Пушкин, — подтвердил и мальчик в отцовском пиджаке с подвернутыми рукавами.
