Читаем без скачивания Залог мира. Далёкий фронт - Вадим Собко

О поездке Болера в Советский Союз она знала из газет.

— Обязательно напишите книгу о своём путешествии, — не то попросила, не то приказала она.

— Ничего я не собираюсь писать. Я еду в качестве гостя по приглашению советских писателей.

Эдит пожала плечами. Упрямство старого Болера казалось ей уже немного смешным.

— А вам не страшно ехать туда гостем? — неожиданно спросила она. — Ведь совсем недавно вы, как и все мы, жили ещё в гитлеровской Германии.

— В гитлеровской Германии жили разные люди, — запальчиво ответил Болер. — Конечно, всё это может выглядеть немного странным. Но меня пригласили писатели. А искусство — везде искусство. Мы быстро поймём друг друга. У всех литераторов общие интересы и общие задачи.

— Не думаю, чтобы советские писатели так же относились к задачам литературы, как писатели фашистские.

— Простите, но фашистских писателей никогда и не существовало. Были халтурщики, поставлявшие Гитлеру всякую писанину, вот и всё.

Эдит Гартман только усмехнулась в ответ.

— Значит, настоящие писатели должны иметь демократические убеждения? — спросила она.

— Конечно! — ответил Болер.

— И вы едете в Советский Союз по приглашению писателей?

— Да.

— Значит, в Советском Союзе есть и писатели и настоящее искусство.

Старик понял, что актриса заставила его отступить с одной из наиболее укреплённых позиций.

— Не знаю, посмотрю, — сердито ответил он и недовольно поглядел на лукаво улыбающееся лицо Эдит.

Через несколько дней он выехал в Советский Союз вместе с группой демократических писателей и критиков. Всю дорогу разговор с Эдит Гартман не выходил у него из головы. Чтобы отвлечься, он начал думать о том, какой эффект произведёт его книга, когда она выйдет из печати. Но доводы актрисы не оставляли его в покое, и на лице старика часто можно было прочесть явное раздражение.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

После премьеры жизнь Любы Соколовой неожиданно изменилась. Теперь нельзя было ограничиться только советами молодому театру. Вслед за Эдит Гартман местная интеллигенция стала приобщаться к культурной деятельности. Всё чаще и чаще в магистрат приходили с предложением своих услуг люди, которые раньше предпочитали отсиживаться и отмалчиваться.

Теперь Люба тоже ходила на службу. Любовь Павловна Соколова, ведавшая в комендатуре вопросами культуры и искусства, внезапно приобрела в городе большую популярность.

Когда она впервые встретилась с Лексом Михаэлисом для деловой беседы, бургомистр, пожалуй, несколько недоверчиво отнёсся к её обширным замыслам. Но потом он понял, что предложения эти вполне реальны, а в пользе их сомневаться не приходилось. И очень скоро в Дорнау образовалось Общество по изучению культуры Советского Союза, деятели которого буквально осаждали фрау Соколову.

На стенах домов вдруг появилось озорное умное лицо рабочего парня Максима. В развевающейся бурке, размахивая сверкающим клинком, пролетал по улицам Дорнау Чапаев. Перед кинотеатрами выстраивались очереди. Здесь и понятия не имели о таких картинах, и когда по коридорам Смольного проходил Владимир Ильич Ленин, когда с экрана звучала клятва великого Сталина, — зал неизменно разражался аплодисментами.

В Берлине большими тиражами выходили книги советских писателей. Они раскупались мгновенно. Шолохов и Алексей Толстой, Симонов и Фадеев появились в немецких домах. Эрих Лешнер, прочтя «Поднятую целину», говорил:

— Эх, жаль, у меня этой книжки раньше не было!

И не только новому руководителю отдела культуры магистрата, не только деятелям местного отделения Культурбунда, но и библиотекарям и киномеханикам, учителям и актёрам, лекторам и журналистам — всем нужно было поговорить и посоветоваться с фрау Соколовой. Сотни людей самых различных профессий и возрастов вступали в Общество по изучению советской культуры, горячо брались за дело, выступали с лекциями и докладами, и очень скоро им начинало казаться, будто иначе и не могло быть.

— Вы, Любовь Павловна, наверно, и сами ещё не в состоянии оценить, что вокруг вас совершается, — говорил Чайка, слушая доклад Любы. — То, что немцы сейчас видят в кино и в театре, то, что они читают в книгах и слышат на лекциях, — это первая ступень в великой школе переустройства всей их жизни. Действуйте широко. Пусть в Дорнау не останется ни одного честного человека, так или иначе не затронутого работой общества, над которым вы шефствуете.

— Я думаю, что оно когда-нибудь станет Обществом германо-советской дружбы, — сказала Люба.

Полковник на мгновение задумался.

— Вполне возможно, Любовь Павловна. В Берлине об этом говорили. Во всяком случае, пусть немцы узнают, что создали мы у себя, в Советском Союзе, как у нас живут рабочие и крестьяне, — это для них едва ли не самое главное. Я очень доволен вашей работой, Любовь Павловна.

Обрадованная и взволнованная похвалой, Люба вошла к Соколову, чтобы поделиться с мужем своими чувствами.

— Странная вещь, Серёжа, но, пожалуй, никогда раньше я не ощущала столь отчётливо, что искусство обладает такой силой воздействия на людей. Я сейчас чувствую себя так, что, окажись под моим началом все писатели, артисты, художники и скульпторы, я бы смело всех их повела в бой за утверждение демократии.

— Милый ты мой командарм, — ласково сказал Соколов. Он встал из-за стола и хотел подойти к жене, но тут открылась дверь и появилась Валя.

— Вы не видели майора Савченко, товарищи?

Соколов приветливо посмотрел на неё:

— Не видели. А зачем тебе Савченко?

Валя вдруг вспыхнула и залилась краской.

— Совершенно неуместный вопрос, товарищ капитан, — отрывисто сказала она и быстро вышла.

— Что это с ней, Любушка? — изумился капитан.

— Ох, быть у нас в комендатуре свадьбе, — усмехнулась Люба.

— Да что ты! — не то восхищённо, не то недоверчиво протянул Соколов.

На этом разговор и закончился. У обоих было много работы.

А вечером, после целого дня забот и волнений, когда в комнате горит только настольная лампа, Любе хочется немного помечтать. Она садится за пианино, мягко опускает руки на клавиши. Соколов отрывает глаза от книги.

Он знает: музыка — это начало разговора, хорошего, душевного разговора о жизни, о будущем.

Люба играет уверенно и просто, и Соколову слышится песня, да такая раздольная и широкая, словно ты и не в Германии, а в родных краях, и сразу приходит на память Днепр и необозримые ковыльные степи, и летящие журавли в небе, и страшный бой на земле…

— А как мы с тобой будем жить дома? — внезапно спрашивает Люба?

Он долго не отвечает. Они уже тысячу раз говорили о Москве, они уже все представили себе в подробностях. Это самая дорогая мечта, мечта, которая рано или поздно, но должна осуществиться. Капитан Соколов поступит в академию. Документы уже посланы, теперь должен придти ответ.

— Ты знаешь, — Люба неожиданно встаёт из-за пианино и пересаживается на тахту, поближе к мужу. — Мы все очень изменились здесь, в Германии. — Она говорит тихо и медленно, как бы размышляя над каждым словом. — Вот мы работаем, хлопочем, волнуемся, делаем кучу дел, выполняем приказы и директивы и как-то перестаём замечать, что происходит с нами самими. Но в один прекрасный день вдруг понимаешь, насколько всё это значительно и как много ты постиг. Ведь, по сути дела, ты открываешь людям глаза на мир, выводишь их на дорогу к счастью. Я никогда не думала, кончая институт, что сумею именно так использовать свои знания.

Люба умолкла, опустила голову на маленькую подушку и подложила под щёку руку Сергея.

Молчание длится долго, и Соколову кажется, что Люба засыпает.

Он заглядывает ей в лицо, но глубокие карие глаза открыты. Люба неподвижно смотрит куда-то вдаль, и капитану чудится, что сейчас она видит всю их большую, содержательную жизнь, их будущее и понимает, что стали они людьми больших свершений, людьми, переделывающими мир.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

Шахта «Утренняя заря» давно уже перешла в собственность немецкого народа. Вместо прежнего директора, работавшего ещё при Гитлере, был назначен новый — инженер Гутхоф. За последнее время здесь значительно выросла организация Социалистической единой партии Германии. Профсоюзная организация тоже развернула свою деятельность. Однако никаких существенных перемен в жизни шахты не произошло. Работа шла вяло.

Альфред Ренике не раз толковал об этом с Грингелем, но никак не мог понять, в чём тут дело. Они с Бертольдом дружили попрежнему, хоть и виделись теперь гораздо реже. Почти все вечера забойщик проводил дома: он много читал и больше всего любил книги, в которых русские рассказывали о своей жизни.

Однажды сидя за обедом, Альфред заговорил о том, насколько улучшилось снабжение. Сейчас шахтёры получают по карточкам больше, чем рабочие любой другой специальности. Ренике отмечал это с гордостью за свою профессию. Гертруда хотя и соглашалась с ним, но всё же считала карточки настоящим несчастьем. Они уже готовы были поспорить, когда в дверь постучали и в комнату вошёл высокий, давно небритый человек в поношенной военной форме.