— Я переехала бы к ним? И бросила свою галерею? Мне надо зарабатывать на жизнь.
— С каких это пор? — Это означает: “Вспомни, сколько лет я уже тебе помогаю”.
Мы с Сереной на грани ссоры, вот до чего довела нас эта дуреха Хетти. Ох я и рассердилась. Серена тоже вышла из себя, иначе не напомнила бы мне о том, чего мы никогда не касаемся: о моей финансовой зависимости от нее.
— Эта твоя галерея никогда не приносила дохода, — говорит она. — Не успела ты ее открыть, как Себастьян вышел из игры, и ты осталась не у дел.
У меня хватает ума признать, что все сказанное ею — правда, и ссора гаснет, не разгоревшись.
— Хорошо, хорошо, — говорю я, — ты права. Но в этом их кукольном домике для меня нет места, да и самим им было бы тошно, что я все время мозолю им глаза, во все лезу и трепыхаюсь. И потом, вдруг бы Себастьяна выпустили досрочно, и тогда все равно пришлось бы все начинать сначала. Могла бы и сама к ним переселиться.
— А как же Кранмер? — говорит она, и мы обе смеемся.
Все всегда находят предлоги, у всех находятся оправдания. Любовник, муж, дети — все годится. “Я не могу, мой долг заботиться о нем”.
Расставшись с Джорджем, Серена довольно быстро нашла Кранмера. Она знает, как важно для женщины иметь рядом мужчину. Оставим в стороне насущную потребность в любви, преданности, душевной теплоте, но если рядом с женщиной нет мужчины, с помощью которого она может отразить посягательства на свою персону, ее очень скоро запрягут сидеть с маленькими детьми, навещать кого-нибудь в больнице, собирать средства, заботиться о престарелых родителях (с которыми она уже лет сто как не живет), ездить в аэропорт встречать прилетевших родственников. Когда с ней рядом мужчина, заботы у нее, естественно, совсем другого рода, и их диктует потребность в любви, преданности и душевной теплоте. Но любовь предпочтительнее преданности, во всяком случае, именно это предпочтение всю свою жизнь демонстрировала Серена. Я уверена, она вышла замуж за школьного учителя, чтобы не жить с Вандой. Точно так же и Сьюзен убежала с Пайерсом, а я с Чарли. Всех нас приводила в ужас мысль, что мы до конца жизни будем жить с мамой.
В самой Ванде не было ничего ужасного, напротив, мы любили ее и восхищались ею, только очень уж она была властная и придирчивая. Нахожусь я, предположим, в комнате и стою, так Ванда обязательно войдет и скажет: “Не хочешь присесть отдохнуть?”, а если я вдруг сижу, она скажет: “По-моему, стоит открыть окно”, или закрыть его, или вымыть, да мало ли, главное, чтобы я встала и сделала то, что она велит. Ей непременно надо было заявить о себе, изменить мир так, чтобы он соответствовал ее собственным представлениям о нем. Серена жаловалась, что не может писать, если Ванда где-то поблизости.
Бедная Сьюзен, не такая сообразительная, как ее сестры, в конце концов оказалась вынуждена делить кров с Вандой, так что, естественно, она предпочла умереть молодой. Теперь, с годами, мы, оставшиеся в живых, прячемся за нуждающихся в нас любимых людей (за Кранмера, за Себастьяна), чтобы не жить с нашими детьми.
— Ты что же, хочешь мне сказать, что Мартин и нянька обвенчались в церкви по католическому обряду, а потом как ни в чем не бывало вернулись домой и все у них пойдет по-прежнему? — Сначала я пришла в ярость, теперь отказываюсь верить. Думаю, это шаг на пути к разрыву, хотя и весьма эксцентричный.
— Мартин, я знаю, хочет, чтобы Агнешка изменила имя и стала Агнес, и она это сейчас обдумывает.
— Она по-прежнему называет его “мистер Мартин”?
— Думаю, да.
— Полный кретинизм. Но Хетти как была, так и осталась просто Хетти?
— Да. Слава богу. Им нужно было только свидетельство о браке, никакого брака тут вообще нет. Агнешка посылает эту бумажку в Министерство внутренних дел, босс Мартина помогает протолкнуть ее поскорее, и готово — Агнес Аркрайт становится гражданкой Соединенного Королевства.
— Не верю, что они так поступили. С их-то высокой нравственностью! — говорю я.
— Они — новое поколение молодых, — говорит Серена. — У них свои представления о нравственности.
Мне хочется знать о свадьбе подробнее, я расспрашиваю Серену. И успокаиваюсь. Я понимаю, что, по мнению Хетти, она совершила хороший, благородный поступок. Но всегда грустно, что на свадьбе обошлись без тебя, Хетти должна была бы меня пригласить — и как бабушку, и как человека, который ее вырастил, — хотя бы для того, чтобы я отказалась.
Когда я выходила замуж за Себастьяна, я ничего не сказала Ванде, было лишь двое свидетелей. Хетти сдавала экзамены и прийти не могла. Я нарочно так все рассчитала, чтобы избавить ее от неловкости, — кому интересна бабушкина свадьба? Может быть, Хетти просто поступает сейчас со мной так, как в свое время поступила с ней я?
Ванда не пошла на свадьбу Серены с Кранмером, сославшись на свой преклонный возраст. Венчались они через полмесяца после похорон Джорджа, наверное, потому Ванда и отказалась, такая поспешность была просто неприлична. На похороны Джорджа Ванда тоже не ходила, сказала, что возраст освобождает ее от обязательств по отношению к членам семьи. Еще когда Джордж был жив, она убеждала Серену, что хватит ей рыдать из-за его предательства, какая радость ухаживать за старым немощным мужем. Теперь она свободна от своего долга перед ним, пусть теперь его нянчит Сандра.
Джордж умер как раз в то время, когда суд принял условно-окончательное решение об их с Сереной разводе, но срок его вступления в силу еще не подошел, так что никто толком не знал, каков у кого гражданский статус.
Не удивляюсь, что институт брака вызывает у Хетти так мало уважения. Но почему, почему она не поговорила со мной, я бы ее остерегла, уговорила не втягивать бедного Мартина в такую путаницу практических обязательств и юридической ответственности.
Серена решила не отменять свою свадьбу с Кранмером: она выйдет за него и не даст детям возможности дождаться, чтобы она опомнилась и поняла, какое это безумие выходить замуж за человека на двадцать лет моложе себя и к тому же анархо-консерватора. Дети Серены, как и мои, все, по выражению Кранмера, “смотрят налево”. Что им уют родного очага, они с младых ногтей бегают на демонстрации и борются за права угнетенных. Серена решила, что нечего ее детям лелеять пустую надежду, пусть лучше сразу узнают, что она задумала: она не желает до конца дней влачить жалкое существование, на которое обрек ее Джордж, она снова выйдет замуж. Но, конечно, она тогда была не в себе от горя и обиды, и чем более бредовой была пришедшая в голову идея, тем разумней она ей казалась. Серена вполне могла немного подождать, любой психотерапевт ей бы это посоветовал.
