но из-за содранной кожи приходится натянуть первую попавшуюся футболку и домашние шорты, которые не жалко запачкать в крови. В ванной быстро обрабатываю ранки перекисью, закусив губу – щиплющая физическая боль отвлекает от другой, внутренней боли. Но руки все еще дрожат, храня отголоски недавней вспышки.
Возвращаюсь к Альберту и вижу, что он собрал с пола апельсины и осколки разбитой сахарницы и кружки.
– Если скажешь где веник, то я подмету, – неуверенно произносит он, показывая на сахарный песок, рассыпанный по всему полу кухни, как будто не знает, чем еще может мне помочь.
– Нет, что ты! Сама натворила, самой и убирать.
Я быстро собираю остатки мусора, протираю влажной тряпкой пол и только потом ставлю чайник.
– Что будешь? – спрашиваю я стыдливо. Он не должен был появляться так внезапно, видеть меня в таком состоянии и не должен испытывать неловкость по моей вине.
Но Альберт, как будто убеждая меня в обратном, подходит ближе, берет мои руки в свои, растирает их, чтоб согреть, и прижимает меня к себе. Вначале я хочу отстраниться, но сейчас мне так нужны его объятия. Я расслабляюсь, отдаваясь его бережным рукам. Он обнимает меня, а я тихонько плачу ему в грудь. Через несколько минут он ведет меня к дивану, усаживает, а сам возвращается на кухню и вскоре на столике передо мной стоит кружка чая и открытая пачка печенья.
– Анна, что случилось? Чем я могу помочь тебе?
– Ал, на самом деле… Я… я просто устала. Я не понимаю, почему должна помогать кому-то и искать ответы на чужие вопросы. Почему я?
– Может, потому, что только ты можешь помочь им? Знаешь, когда я окончил Академию и только устроился в адвокатскую контору, то чуть не возненавидел свою работу, свой выбор. Тогда в основном мне приходилось защищать плохих людей, вместо того, чтоб помогать тем, кто действительно нуждался в этом. И я считал, что ошибся. Думал, что, может быть, если бы я пошел учиться на ветеринара или стал работать сразу после школы, то приносил бы больше пользы, а еще был бы рядом с мамой, мог бы спасти ее. А потом мне дали дело одного парня, которого обвиняли в краже. Ему грозил приличный срок и огромные суммы к возмещению. Он уверял меня, что невиновен. Он, как и я, вырос в неполной семье, с шестнадцати лет работал, чтоб прокормить маму и младшую сестру, и клялся, что в жизни не брал чужого. И я стал разбираться. Целыми днями я занимался его делом потому, что чувствовал – он не врет. И в итоге докопался до правды. Парень действительно оказался не виновен. В тот день, когда его освободили из-под стражи и сняли обвинения, я понял, что сделал правильный выбор. И этим выбором спас ему жизнь. Иногда я думаю, что, возможно, именно я должен был стать его адвокатом. Его дело помогло мне понять, что у всего есть смысл, что для кого-то я – единственный шанс.
Я, улыбаясь ему, беру чашку чая и делаю глоток. Тянусь за печеньем, вдыхаю запах ванили и арахиса и с наслаждением откусываю кусочек. Тучи на душе потихоньку рассеиваются, и я, убаюканная этой доброй невыдуманной сказкой, практически погружаюсь в сон. Для кого-то я – единственный шанс.
Альберт укладывает меня спать и заботливо целует в лоб, желая спокойной ночи. Но когда за ним захлопывается дверь, я вдруг распахиваю глаза и подскакиваю на кровати. Теперь я не хочу бездействовать! Я встаю и наливаю себе сока из холодильника, возвращаюсь на диван, беру свои записи и делаю следующие пометки:
1. Элиза Локс училась в архитектурном университете – первая ниточка.
Время учебы:
2019 – я,
2007 – Элиза.
Это главная причина или нужно искать какую-то иную зацепку? Может, перемещения в ее жизнь связаны не со мной? Может, у Анны до моего появления тоже была зависимость? Я внимательно осматриваю сгибы рук, но никаких следов от уколов не нахожу. Хотя и шрам на запястье не подвел меня к мысли, что она хотела сотворить с собой что-то очень страшное.
А если есть связь с Киром, то какая? Нет, его она не знала или же не сказала мне. Непонятно. А что могло связывать ее с мистером Олдом? Ничего в голову не приходит.
2. Почему мистер Олд?
Может, он что-то знал или видел?
Хотя что мог видеть этот пожилой мужчина, находясь в доме престарелых за сотню километров от города? Нет, тут что-то другое. Может, он знал Кира или Анну? Могли его убить из-за того, что он что-то знал?
3. Декан. Чем может мне помочь? Может, он что-то видел или заметил в тот вечер? Свидетель?
Но почему тогда он не рассказал полиции? Что могло заставить декана молчать? Угрозы? Сомневаюсь. Или… Может, в этом замешана Лилиан, а он ее очень любит и прикрывает?
Сердце бешено стучит, гипотезы одна за другой всплывают перед глазами.
Лилиан могла приревновать меня к декану, решить, что между нами есть романтическая связь, хотя, конечно, ее не было и быть не могло. И натравить на меня Кира. Нет, Кир тут лишний, он же не наемный убийца. И это противоречит его запискам, которые я прочла. А если это Лилиан изменяла мужу с Киром? В своем дневнике она могла писать не про Давида! Может, я их застукала, она испугалась, что я все расскажу ее мужу, и натворила дел. А Кир ее любит, поэтому никому ничего не сообщил.
Но я не знаю ничего конкретного, одна запись в блокноте – это не доказательство ее вины. Мне нужно попасть в тело декана и прочитать ее дневник!
4. Анна знала Кира.
Связь Анны, меня и Кира?
Первый вопрос – что связывало этих двоих? Почему я не нашла у нее ни единой совместной фотографии, да и вообще – ничего из ее прошлой жизни? Что могла скрывать Анна и от кого? Неужели свою связь с Киром? А если его письма были адресованы не Лилиан, а ей… Тогда девушка тоже могла быть замешана в моей смерти. Не хочу верить, но это могло бы объяснить, почему она пыталась покончить с собой и почему не отвечает мне на послания, ведь я писала, что меня зовут Лина. Но зачем им было убивать меня? Я их даже не знала. Нужна причина, мотив…
Воздуха не хватает, внутри все сдавливает от этих предположений. Моя жизнь, как
