благо другой империи.
Сейчас, сидя в тюремной камере в Кветте, следя за тенями на стенах и слушая голоса и смех на улице, Массон вспоминал первые вольные дни в Афганистане. Он помнил, как разбил вместе с Хаджи-Ханом лагерь рядом с гигантскими Буддами Бамиана. Однажды они засиделись у костра допоздна, над ними сияли несчетные звезды. Они делились своими снами. «Хан говорил, что у него бывают видения, в которых он видит себя великим; будто бы страна, то ли Афганистан, то ли земля узбеков, осталась би-сагиб, то есть бесхозной, и нам с ним стоило бы воспользоваться этим положением и заделаться падишахом и визирем». В ту ночь Массон, как ни кружилась у него голова, ответил страшному Хаджи-Хану отказом. «Я забыл, кому из нас быть падишахом», – сказал он с улыбкой. Но, глядя в окно своей камеры в Кветте, Массон думал о том, что, попытайся он тогда положить начало собственной империи, действовать пришлось бы крайне аккуратно. «Недавно меня заподозрили в желании учредить княжество в Калате при помощи помощников-арабов, справедливо возмутившихся приписыванием им столь презренного намерения, поэтому я могу только сожалеть, что не помог тогда Хану с его видениями и не вдохнул вторую жизнь в древнюю Бактрию»[1022].
Теперь, не имея ни малейшей надежды на освобождение, Массон пребывал в постоянной тревоге. Скрежеща зубами, он сочинил письмо к Макнахтену, начальнику Бина, в Кабул. «Я должен спросить вас, как возникли эти неблагоприятные подозрения, – писал он. – У меня все еще остаются права»[1023]. В ответ Макнахтен кратко уведомил Массона, что тот задержан за попытку «проникнуть в Афганистан “без надлежащего разрешения от британских властей или от его величества Шах-Шуджа-аль-Мулька”»[1024]. Это полная бессмыслица: Ост-Индская компания не брала людей под вооруженный арест из-за каких-то неправильностей в их документах. Кроме того, за все годы путешествий Массон ни разу не испрашивал разрешения, прежде чем отправиться в путь. Не делал этого и никто из тысяч купцов, паломников и скитальцев, год за годом пересекавших Северную Индию и Афганистан. Сам Бёрнс, приглашая Массона в Кабул несколькими месяцами ранее, ни словом не обмолвился о каком-либо предварительном разрешении[1025]. Объяснение Макнахтена было абсурдным: он определенно тянул время, пока у Бина не появятся наготове доказательства. Бин продолжал неопределенно ссылаться на некие «имеющиеся у него причины для подозрений», но отказывался изложить эти подозрения письменно[1026]. Он считал это очень удобным способом ничем себя не связывать.
Выдавались дни, когда Массон не испытывал ничего, кроме сожаления. Казалось, любой путь, которым он мог пойти в прошлом, привел бы к лучшему результату, нежели тот, который он в конце концов избрал.
Массон уже достиг самого дна отчаяния, когда один из стражников принес письмо. Оно оказалось от человека, от которого Массон ждал весточки в последнюю очередь: ему писал полковник Льюис Стейси, армейский офицер, увлеченный коллекционированием монет, один из самых ярых его поклонников. Стейси занесло по делам службы в британский лагерь в Кветте, и там он, несмотря на приступ лихорадки, поспешил отреагировать на слух о том, что в этом городе находится Массон. «Я слышал, что у вас украли все, кроме той одежды, что на вас, – писал он. – Это служит основанием предложить вам помощь. У меня есть портной, он может вам пригодиться, дайте только знать. Дальше писать не могу, совершенно обессилел из-за лихорадки»[1027]. Массон выпросил у охраны бумагу и перо – и излил душу.
Стейси был поражен тем, что человек, столько лет вызывавший у него восторг, оказался теперь узником без гроша за душой, питался сухими хлебными корками и ночевал под вшивой накидкой. Он ни на мгновение не принимал всерьез версию Бина. «Для меня удовольствие отправить вам смену белья и одеяло, – писал он. – Если вы любезно перечислите свои нужды, я с радостью помогу вам, как смогу»[1028]. Чистая одежда! Переодевшись после недель, проведенных в потном и зловонном рванье, Массон испытал невыразимое наслаждение. Стейси, все еще дрожа от лихорадки, явился к нему на свидание. «Я заметил, что у вас порвана обувь, – написал он Массону позже[1029]. – В следующий раз увижу вас в новой обуви»[1030]. Кроме обуви, Стейси прислал ему пачку газет. В одной из них Массон наткнулся на собственный некролог.
«Как сейчас известно, – писала Bombay Times, – на момент ареста несчастный Массон находился в Калате. Если он погиб, то это будет значить потерю не только бесценной человеческой жизни. Но и исчезновение бесчисленных сведений и рукописей, которые он накопил за годы неустанных трудов, изучая историю и традиции этого малоизвестного края. Если все вышеперечисленное погибло вместе с ним, то к этой утрате следует относиться как к величайшему и невосполнимому для общества бедствию»[1031].
Это были самые теплые слова из сказанных о Массоне за целый год.
Нельзя было пренебречь шансом ответить на собственный некролог. «Мне не было суждено сгинуть, – написал Массон в Bombay Times. – Но верно то, что я лишился всех моих рукописей и всего собранного литературного материала, которому вы дали столь высокую и даже, быть может, преувеличенную оценку, что только делает вам честь. Эта утрата для меня невосполнима и, без сомнения, угрожает моему будущему, ибо я в мгновение ока остался без результатов всех многолетних трудов»[1032].
Тем временем Стейси заботился о пропитании Массона. «Я уведомил лейтенанта Хаммерсли, что вы не получаете мяса, – писал он, – а также попросил передать вам немного чернил»[1033]. Нервозному и заносчивому Хаммерсли это пришлось не по нраву, и он дал это понять, передав Массону «нечто вроде собачьей миски с хлебом и бараньими потрохами на два гроша [две сотых рупии] с базара. Учитывая, что это пища нищих», Массон понимал, что это было сделано с целью его оскорбить. Глядя на содержимое миски, напоминающее цветом уличную грязь, Массон «почти жалел о вечерах, когда ложился спать на пустой желудок»[1034]. «За эту подачку со мной поборолась бы любая собака в Кветте»[1035]. И тут его посетила хорошая мысль.
Через несколько минут один из охранников Массона виновато просунул голову в палатку полковника Стейси. В руках у него была миска. Взглянув на поблескивающий завиток внутренностей, не отмытый от нечистот, Стейси с трудом подавил приступ тошноты, «прослезился» и пробормотал на хинди: «Выходит, сагиба хотят убить». Он отнял у охранника тарелку и понес ее по британскому лагерю, чтобы показать «сначала офицерам, потом генералу Нотту. Потом он отнес ее лейтенанту Хаммерсли. Тот прибежал ко мне»[1036]. Хаммерсли вбежал, задыхаясь, в камеру Массона и с самым невинным видом вскричал: «Господи! Зачем было отправлять эту
