долларов.
Неприятно, но решаемо: адвокат, сделка, штраф, может условный срок. Бизнес-расходы.
Он еще не знает, что в подвале здания ФБР на Пенсильвания-авеню лежат спектральные ленты, доказывающие, что подделок не две, а десятки. Не знает, что Фишер в морге проводит повторный тканевый анализ, способный превратить «самоубийство» Рейна в «убийство». Не знает, что промытые кисти в банке из-под «Фолджерс» рассказали больше, чем расписки с поддельными подписями.
Шоу пока спокоен. Пока.
С этим делом пришлось много поездить. Из Нью-Йорка в Бостон.
Оценочная контора Финча располагалась не на Ньюбери-стрит, а в квартале от нее, на Дартмут-стрит, во втором этаже кирпичного таунхауса с зеленой дверью и латунной табличкой: «Г. Финч. Экспертиза и оценка живописи. С 1942 года.» Тридцать лет на одном месте, наверное, даже лупу не менял.
Финч встретил меня у двери, невысокий, сутулый, семидесятилетний. Седые волосы до воротника, круглые очки в стальной оправе, твидовый пиджак с замшевыми заплатами на локтях, серая жилетка.
Лицо в морщинах, глаза бледно-голубые, водянистые, но острые, глаза человека, тридцать лет изучающего мазки кисти через лупу и видящего то, что не видит никто.
Контора представляла из себя одну комнату, просторную, с двумя окнами на улицу, высоким потолком и запахом старых книг, лака и трубочного табака. Вдоль стен стояли стеллажи с каталогами аукционных домов «Сотбис» и «Кристис» за десятилетия, тяжелые тома в глянцевых обложках, корешки выцветшие от света.
Рабочий стол огромный, дубовый, заваленный фотографиями, лупами разных размеров, справочниками. На стене репродукция Вермеера, «Девушка с жемчужной сережкой», в простой деревянной рамке.
— Специальный агент Митчелл, — сказал Финч, пожимая руку. Ладонь сухая, пальцы длинные и подвижные. — Садитесь. Полагаю, вы приехали не для того, чтобы услышать то, что я уже сказал Коулу.
— Нет. Я приехал, чтобы вы показали мне, где именно разница. Не что, а где. Хочу увидеть своими глазами, в чем тут трюк.
Финч кивнул. Подошел к столу, сдвинул в сторону стопку каталогов, освободив поверхность.
Из шкафа вынул плоскую картонную папку, перевязанную тесьмой, раскрыл. Внутри репродукция подлинного рисунка Рейна, фотография высокого качества, восемь на десять дюймов, глянцевая, черно-белая. Рядом вторая фотография, того же формата, одно из полотен Коула, снятое Финчем при оценке.
Положил оба снимка рядом на стол, под настольную лампу с подвижным плафоном. Включил лампу, направил свет так, чтобы оба снимка освещались равномерно, без теней.
— Посмотрите сюда, — сказал Финч, беря лупу, латунную, ручную, десятикратного увеличения, старую, с потемневшей рукояткой. Протянул мне и указал на участок подлинника. — Вот этот переход, от широкого мазка к детали. Видите форму края?
Я склонился с лупой. Увеличенный фрагмент рисунка, широкий мазок кисти, темный, плотный, и от него, вправо, тонкий, детальный штрих, уходящий в светлую область. Переход от одного к другому, плавный, с характерным сужением, как след лезвия, повернутого на ребро.
— Рейн при переходе от фона к детали всегда разворачивал кисть одинаково, — сказал Финч, и голос приобрел ту размеренную, лекционную интонацию, какая появляется у людей, объясняющих то, что знают лучше всего на свете. — Угол наклона кисти к холсту примерно тридцать градусов. Не двадцать, не сорок, а тридцать. Это видно по форме края мазка, при тридцати градусах щетина оставляет характерную «ступеньку», короткий прямоугольный уступ на границе между широкой частью и узкой. Как отпечаток. У каждого художника уникальная манера держать кисть, и Рейн не менял ее двадцать лет. Это подпись. Не та, что на холсте, а настоящая, невидимая, невоспроизводимая, вписанная в каждый сантиметр красочного слоя.
Финч переместил лупу на второй снимок, полотно Коула.
— Теперь сюда. Тот же тип перехода, от широкого мазка к детали. Общая форма похожа. Цвет правильный и плотность правильные, направление верное. Человек, писавший это, знал манеру Рейна и копировал ее грамотно. Но посмотрите на край.
Я посмотрел. Тот же переход, та же зона. Но край мазка другой. Не «ступенька», а плавное сужение, без уступа, скругленное, как мазок человека, держащего кисть под большим углом, ближе к сорока пяти градусам.
— Копиист видит общую картину, — сказал Финч. — Форму, цвет и композицию. Глаз перенимает результат, а не процесс. Но кисть это продолжение руки, и рука держит ее так, как привыкла, не так, как привык другой человек. Переучить угол наклона невозможно это как изменить походку. Можно притвориться, но через десять шагов вернешься к прежним навыкам.
Он выпрямился и убрал лупу на стол.
— Агент Митчелл. Это не доказательство для суда. Ни один судья не примет показания семидесятилетнего оценщика про угол наклона кисти в тридцать градусов как основание для обвинения. Это субъективная экспертиза, и адвокат защиты порвет ее за пять минут.
— Знаю.
— Но это правда.
— Я знаю, мистер Финч. Доказательство для суда у меня будет от лаборатории.
Финч посмотрел на меня. Бледно-голубые глаза, под ними глубокие морщины, результат тридцати лет работы с лупой над холстами.
— У вас есть криминалистическая лаборатория, способная анализировать холсты? Хотя вы же ФБР, у вас должно быть.
— Да. Инфракрасный спектрофотометр, газовый хроматограф. Грунтовка, пигменты, масло. Цифры, а не мнения.
Финч кивнул.
— Хорошо. Цифры и мнения разные дороги к одному месту. Главное прийти. — Он помолчал. — Я знал Виктора пятнадцать лет. Мы не были друзьями, просто знакомые по выставкам, вернисажам, тем нью-йоркским вечерам, где люди в костюмах пьют вино и разговаривают о цвете. Он рисовал честно. Без расчета, без оглядки на рынок. Рисовал так, как слышал музыку, изнутри, для себя, а потом отдавал людям. И кто-то это украл. Украл его внутреннюю музыку, понимаете?
Я убрал блокнот. Пожал Финчу руку и вышел на Дартмут-стрит. Вокруг раскинулся осенний Бостон, всюду кирпичные фасады, запах палых листьев и аромат кофе из кафе на углу. Такси до Южного вокзала, потом «Амтрак» до Нью-Йорка, потом назад в Вашингтон.
Нью-йоркское отделение ФБР сработало быстро. Судебный запрос на финансовые документы галереи «Шоу Контемпорари» оформили через федерального прокурора Южного округа Нью-Йорка в четверг.
В пятницу утром агент Макинтайр, тот самый, через которого я пробивал номер фургона по делу о бомбе, приехал на Мэдисон-авеню с ордером и забрал бухгалтерию.
Три картонных коробки, каждая размером примерно два на полтора фута, набитых папками, квитанциями, счетами-фактурами, расписками, банковскими выписками и налоговыми формами. Три года работы галереи «Шоу Контемпорари», с осени шестьдесят девятого по осень семьдесят второго, в картоне и бумаге.
Коробки привезли в вашингтонский офис в субботу утром спецпочтой. Я и Дэйв разложили содержимое
