— Возвращаемся.
Назад ехали без спешки. Торопиться было некуда. Восходящее Солнце уже окрасило первыми лучами темные верхушки подступающего к Штутгарскому тракту леса, прячущего в своей глуши ответы на многие вопросы.
И ответы эти следовало вырвать недрогнувшей рукой.
* * *
Невдалеке раздался вой, разом вырвав из объятий больной полудремы. Мирослав приподнял тяжелую голову, с трудом разомкнул уже смерзшиеся ресницы. Новый приступ боли выжал из глаз непрошеную слезу.
Неведомая тварь выла хрипло, надсадно, ее ор разносился под сводами леса, как вопли целого легиона грешников в аду. Видимо, кто-то из стаи остался в живых и спешил, готовясь отомстить за Хозяина, упокоенного сержантом свинцом и доброй сталью. А может, то и не оборотень, у Шварцвольфа хватает прислужников всех разновидностей.
Плевать… Уже не успеет.
Вой вновь вознесся к черному звездному небу, но на высшей точке внезапно оборвался оглушительным визгом и устрашающим хрипом, который почти сразу смолк. Словно воющий получил в глотку добрый удар широким клинком, и звуки бессильно рассыпались о твердый клинок.
Есть еще живые! Кто-то есть! Такая весть приободрила, но ненадолго и слабо — в такое время и в таком лесу одинаково опасен любой встречный. Сержант попытался повернуться поудобнее, чтобы не валяться вовсе уж негодным хламом. Не вышло. Руки подвели, изжеванная клыками оборотня кисть подломилась, прошивая тело молниями боли.
Совсем рядом легонько захрустел снег. Под ногами, не лапами. Все ближе и ближе. Мирослав, стискивая зубы, все же сумел кое-как изогнуться и вытащил из сапога короткий кривой нож. Последнее оружие, оставшееся при нем, не бог весть что, но на худой конец сойдет и это. Умирать без боя не хотелось, да и как умирать, если камрады дерутся, пока могут держать оружие! Не положено тебе, сержант, умирать. Не положено!
— Убери бесполезное железо, человек! — тонкий голосок вымолвил короткую фразу очень странно, мелодично. Говоривший стоял позади и сбоку, это определенно была женщина, ее слова повисали под заснеженными ветвями, как снежинки, танцуя и выпевая свою загадочную песню. В голосе лесной путницы не было злобы или угрозы, но Мирослав покрепче стиснул рукоять ножа немеющими пальцами.
Нечего здесь делать женщинам…
Сержант повернул голову, подивившись тому, что не пронзает всего ставшая уже привычной боль. Мышцы сокращались, как старая ветошь, обледеневшая на морозе, а вот боли не было. Ну, почти не было. Но говорящую так и не увидел, поворота шеи не хватило.
— И башкой не крути! — голосок рассмеялся, рассыпался звоном серебряных колокольчиков. — Голова открутится. В снег упадет, потеряешь!
Мирослав вдохнул поглубже и развернулся всем телом, сползая по холодному стволу, к которому привалился ранее. Вот теперь боль пришла, рванула измученное тело острыми крючьями, не хуже искушенного палача. Нож выпал из руки в снег, тихонько стукнувшись о мерзлую землю. Но теперь сержант видел ту, что посетила солдата перед смертью.
Девушка, очень молодая на первый взгляд, в длинном плаще непонятного цвета… Тонкое лицо, чуть вздернутый носик. На второй же взгляд стало ясно, что перед Мирославом — не человек. У людей не бывает такой гладкой кожи, гладкой, как мрамор, без единой морщинки. И в то же время живой, играющей едва уловимым румянцем на смуглых щеках. У людей не бывает таких совершенных лиц, где каждая черта будто вычеканена самим творцом. Или вырезана резцом дьявола.
И у людей не бывает таких глаз, бездонных, непроницаемых, словно живущих своей отдельной жизнью. Глядя в угольно-черные зрачки, вспыхивающие желтоватыми искорками, Мирослав вспомнил Силезию и страшное жерло Проклятого Колодца. Один в один. Только тогда из колодца лезли цверги с секирами, сержант отмахивался саблей, а Швальбе, зажимая рану в боку, вышибал обухом ржавого колуна днища у бочек с маслом и опрокидывал те вниз с воплями “жги недомерков!”.
Здесь не было ни колодца, ни карликов-людоедов, да и жить сержанту оставалось всего ничего. Но от взгляда гостьи Мирославу стало очень не по себе. Захотелось, чтобы капитан Швальбе каким-нибудь образом поднялся из мертвых и встал рядом, как обычно, с глумливым ругательством на устах, а в руке держа старый кавалерийский палаш немецкой работы.
Но сержант давно не верил в добрые чудеса. А если и позволял себе поверить, то миг этот был краток и скор… Капитан погиб, можно голову давать на отгрыз. И дайте, милосердные Боги, чтобы лихому Гунтеру в самом деле напрочь отгрызли его светлую и лихую голову. Из капитана выйдет плохой неупокоенный. Очень плохой… Из таких вот получаются твари, о которых после рассказывают ужасные легенды, а бывалые охотники, собираясь для боя, крестятся, призывая милость и помощь Божию, потому что человеческой силы и сноровки — мало. Не зря ведь первый закон Детей — "Уходят все! Даже мертвые!". И не зря вытаскивали своих погибших, всеми правдами и неправдами. Не чтобы помнить, хотя и не без того. Чтобы сжечь и размыть пепел быстрой водой горных рек…
— Любуешься? — девушка тряхнула головой, волна волос цвета воронова крыла хлынула на плечи из-под капюшона, спустилась по груди черным потоком. Мирослав поневоле залюбовался. Да, от ее руки умирать будет легко… Господи, за что посылаешь испытания такие? Знаешь, наверное, что выдержу. Вот и посылаешь.
— Нет… — слова признания дались тяжело, с сипением вырываясь изо рта. Похоже, сержант, у тебя еще и ребра сломаны. — Думаю. Вспоминаю… А теперь вот полюбуюсь.
— Нашел время! — фыркнула странная гостья, не дающая спокойно помереть. Или не гостья, а хозяйка? — Хотя, любуйся. Я красивая. Значит — можно мной любоваться!
Знакомый вой раздался чуть ли не в десятке локтей и привычно уже оборвался. Но сейчас сержант услышал и звук, с которым рвется мясо под ударом клыков. Кто-то убил еще одного подобравшегося оборотня, и отнюдь не оружием. Это какой же зверюгой надо быть, чтобы в считанные секунды разделать вервольфа?..
Девушка сделала несколько шагов, таких легких, будто и не касалась земли вовсе. Тронула носком сапожка оскаленную пасть оборотня, убитого сержантом. Снежинки застывали на клыках длиной в палец, оседали на остывшей багрово-черной пасти.
— Не бойся! — снова фыркнула лесная пришелица, посмотрев на сержанта уже другими глазами. Потеплевшими, что ли?.. — Скверные больше не придут, теперь им сюда хода нет. А если попробуют, то хорты знают свое дело.
«Хорты»? Волкодавы, что ли? Но какой волкодав устоит против полуночного верфольфа?!
Словно дождавшись упоминания о себе, на маленькую полянку слаженно ступили два Зверя. Именно Зверя. В первое мгновение Мирославу показалось, что это псы Дикой Охоты, которых ему как-то довелось повидать. Но создания сделали несколько шагов, выйдя из тени, под серебристый свет. Лунное сияние омыло их, обрисовывая каждую шерстинку на громадных телах. Псы Охоты показались бы рядом с Хортами жалкими щенками, ущербными и жалкими тварями, кое-как слепленными нечистым.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
