— Все это — фикция, все — зеркала и дым.
Алекс делает неопределенный жест рукой. Наверное, он имеет в виду Портленд, законы, может, вообще все Штаты. Когда он становится серьезным, у него между бровями возникает морщинка, такая маленькая запятая, и это так трогательно, что мне даже не передать. Я стараюсь не отвлекаться.
— И все же я не понимаю, откуда ты все это знаешь, — говорю я. — То есть как вы узнаете, где есть ток, а где нет? Заставляете людей бросаться на ограду, чтобы посмотреть, поджарятся они или нет?
Алекс едва заметно улыбается.
— Секрет фирмы. Но могу сказать тебе, что мы проводим эксперименты, основанные на наблюдениях. С привлечением диких животных, — Алекс приподнимает брови и спрашивает: — Ты никогда не пробовала жареного бобра?
— Фу!
— Или жареного скунса?
— Ты хочешь, чтобы меня стошнило прямо здесь?
«Нас гораздо больше, чем ты думаешь». Это еще одна фраза, которую любит повторять Алекс. Сочувствующие везде, исцеленные и неисцеленные, они есть в рядах регуляторов, в полиции, среди правительственных служащих и ученых. Алекс говорит, что, пользуясь этим, они и проходят мимо постов. Одной из самых активных сочувствующих Портленда достался в мужья пограничник, который охраняет северную часть моста Тьюки в ночную смену. Мост — это место, где мы пересечем границу. Эта женщина и Алекс придумали условный знак. Когда Алексу надо перейти границу, он оставляет в почтовом ящике этой женщины определенный флаерс, фотокопию дурацкой рекламы какой-нибудь кулинарии или химчистки. В данном случае приглашение на бесплатную проверку зрения у доктора Свайлда. На мой взгляд, это слишком уж очевидно, но Алекс говорит, что сочувствующие и участники Сопротивления живут в постоянном напряжении, поэтому им надо иногда расслабляться — например, вот так пошутить. И когда эта женщина находит флаерс Алекса, она подсыпает своему мужу в термос с кофе приличную дозу валиума.
— Бедняга, — с улыбкой говорит Алекс, — сколько кофе ни выпьет, все равно засыпает на посту.
Я вижу, сколько значит для него Сопротивление, как он гордится тем, что в Портленде есть такие люди и они не сидят без дела. Я пытаюсь улыбнуться, но щеки словно онемели. У меня никак не укладывается в голове, что все, чему меня учили, — неправда, мне трудно воспринимать сочувствующих и участников Сопротивления как друзей, а не как врагов.
Но после перехода границы я стану одной из них, тут нет никаких сомнений. И в то же время я уже не могу отступить, я хочу пойти туда. Если быть до конца честной, я давно стала сочувствующей, еще когда Алекс спросил, встречусь ли я с ним в Глухой бухте, и я согласилась. У меня остались только смутные воспоминания о том, какой я была тогда — семнадцатилетняя девушка, которая всегда делает то, что ей говорят, никогда не обманывает и с нетерпением, а не с ужасом считает дни до процедуры. Та девушка боялась всего и всех. Та девушка боялась себя.
На следующий день, придя домой после работы, я специально прошу тетю одолжить мне ее мобильник. Потом я посылаю сообщение Хане: «Сегодня ночуем у А.?» Этот код мы придумали недавно, так я сообщаю Хане, что мне нужно, чтобы она меня прикрыла. Для тети Кэрол мы придумали легенду, будто в последнее время подружились с Аллисон Давни, которая была из нашего выпуска. Семейство Давни даже богаче, чем семья Ханы, а Аллисон настоящая надменная сучка. Хана сначала наотрез отказывалась, чтобы мы использовали ее в качестве загадочного «А», ей даже притворяться, будто она дружит с Аллисон, не хотелось. Но в конце концов я ее переубедила. Тетя никогда не позвонит домой Давни, чтобы проверить, там ли я. Она побоится и наверняка посчитает себя не вправе им звонить, ведь наша семья нечистая, мы запятнаны бегством мужа Марсии и, конечно, тем, как ушла из жизни моя мама. Ведь мистер Давни — глава и основатель портлендского филиала организации «Америка без делирии». Когда мы учились в школе, Аллисон даже смотреть на меня брезговала, а еще раньше, в начальной школе, попросила учительницу пересадить ее подальше, потому что от меня, как она сказала, «пахнет дохлятиной».
Хана мгновенно присылает ответ: «Договорились. Увидимся вечером».
Интересно, как бы среагировала Аллисон, если бы узнала, что я пользуюсь ее именем, чтобы тайно встречаться со своим парнем? Наверняка лопнула бы от злости. Я представляю эту картинку и не могу не улыбаться.
Незадолго до восьми вечера я спускаюсь из спальни с сумкой через плечо. Я даже специально оставила торчать снаружи кусочек пижамы. В сумку я сложила все те вещи, которые беру с собой, когда на самом деле иду ночевать к Хане. Когда тетя Кэрол мимолетно мне улыбается и желает хорошо провести время, я чувствую легкий укол совести. В последнее время я так часто и так легко вру.
Но этот укол не может остановить меня. Выйдя на улицу, на случай, если Дженни или тетя решат посмотреть за мной в окно, я направляюсь в сторону Уэст-Энда. Только на Спринг-стрит я поворачиваю обратно и иду по Диринг-авеню к дому тридцать семь по Брукс-стрит. Путь не близкий, до Диринг-Хайлендс я добираюсь с последними лучами заката. Здесь, как всегда, пустынно. Я прохожу через ржавые ворота в ограде, потом отодвигаю доску на окне первого этажа, подтягиваюсь и перебираюсь внутрь дома.
Первое время я просто стою и пытаюсь привыкнуть к темноте. Воздух в доме какой-то липкий и затхлый, пахнет плесенью. Постепенно окружающие предметы начинают приобретать очертания, и я иду в гостиную, где стоит старый диван. Обивка дивана прогнила, из дыр торчат пружины, половина набивки выдрана, возможно мышами, но все равно видно, что когда-то он был симпатичным, даже элегантным.
Я выуживаю из сумки будильник и ставлю его на одиннадцать тридцать. Ночь предстоит длинная. После этого я укладываюсь на бугристый диван и кладу под голову сумку. Это, конечно, не самая удобная подушка в мире, но для меня сойдет.
Я закрываю глаза. В стенах скребутся мыши, дом тихо стонет и таинственно поскрипывает, под эти звуки я засыпаю.
Мне снится кошмар про маму, я просыпаюсь в кромешной темноте, резко сажусь и первые секунды не могу понять, где нахожусь. Жалобный стон сломанных пружин напоминает — я на Брукс-стрит. На ощупь нахожу будильник, сейчас одиннадцать двадцать. Я понимаю, что надо встать, но еще плохо соображаю от кошмара и от жары, поэтому просто сижу, взмокшая от пота, и стараюсь дышать глубже.
Кошмар тот же, только на сей раз все было наоборот. В этом кошмаре я качалась на океанских волнах и смотрела на маму, которая стояла на осыпающемся обрыве в сотнях футах надо мной. Она была так высоко, что я не могла различить черты ее лица, видела только размытый силуэт на фоне солнца. Я пыталась закричать, предупредить маму, пыталась помахать ей руками, чтобы она отошла от края обрыва, но чем больше усилий я прикладывала, тем больше мне мешала вода. Вода удерживала меня, тянула назад, становилась густой, как клей, просачивалась мне в рот и не давала издать ни звука. А вокруг, как снег, сыпался песок, и я понимала, что еще секунда — и мама упадет, разобьется об острые камни, которые торчат из воды, как острые когти.
