— Хватит про дерьмо. Заткнись.
Москва, Кремль.
— Они улетели.
Григорян, кряхтя, поднимался с пола. Тойво лежал, распластавшись, на столе. Над чашей с лунными породами клубился едкий чёрный дым.
Наконец, он поднял голову.
— Да, конечно.
Григорян недоумённо покосился на него.
— Что ты тогда там делал?
— Сначала убил шамана. Потом вселился в его тело и выключил таймер мины. Теперь алтарь не смогут взорвать даже с Земли.
— То есть они оставили там артефакт? Работающий магический артефакт?!
— Хе-хе. Им придётся посылать ещё одну экспедицию, чтобы уничтожить алтарь. И, возможно, ещё одну, чтобы провести очищение. В общем, с лунной программой им ещё придётся повозиться.
— Ну, это уже последний комариный укус… Может быть, имеет смысл всё-таки активизировать нашу лунную программу?
— Бесполезно. Дух Луны на стороне американцев.
— Итак, мы обречены?
— Да. Через двадцать лет Советского Союза не станет. Плюс-минус пару лет туда-сюда.
— Что будет делать Пятёрка Верхних?
— Очевидно. У них почти не осталось магии. Во всяком случае, бороться с лунными демонами им не по зубам. Остаётся — управлять процессом распада. Сдавать всё, что можно, на физическом плане, сохраняя внутренние структуры. И, в конце концов… понимаешь, есть последний шанс…
— Ты считаешь, они пойдут на такое?..
— Шансы на успех ничтожны. К тому же это потребует всех ресурсов страны. Но, собственно, терять-то нечего.
— Что ж… Я бы на их месте поступил так же.
Тойво посмотрел на Григоряна долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты хоть понимаешь, кому придётся лететь?..
* * *
— На какие средства построен аппарат? — спросил Скайльс.
Лосев удивлённо посмотрел на гостя.
— На средства республики…
А. Толстой. Аэлита.
2 августа 1991 года.
Москва, Кремль.
Михаил Сергеевич Горбачёв устало опустился в мягкое кресло. Небо было тёмным, загорались первые звёзды.
Где-то среди них двигалась маленькая, очень маленькая звёздочка. С Земли, впрочем, её всё равно не было видно.
Если удастся. Если удастся проскочить через американские боевые спутники. Если удастся успешно пересечь пустоту между мирами. Если удастся высадиться в красных песках четвёртой планеты. Если удастся вызвать Дух Марса. Если удастся подчинить его себе. Если он сокрушит Америку…
Если…
Вернуться на Землю не удастся никому.
Как и вернуть золотой запас страны, растраченный на подготовку экспедиции.
Их там двое — Тойво и Григорян. Кажется, хорошие ребята. Они знали, на что шли. Впрочем, жизнь настоящего мага посвящена одному — магии. Многие великие маги прошлого отдали бы жизнь за право совершить такой ритуал…
На столе зазвенел один из телефонов. Серый аппарат без диска, стоящий на самом краю стола.
Семёрка.
Уже знают.
Горбачёв помедлил, потом всё-таки снял трубку.
Голос на том конце был тихим и отчётливым. Он оставался бы таким же, даже если бы телефонный провод порвался.
— Мы уже знаем, — голос говорил по-русски почти так же чисто, как и по-английски. — Что ж, поздравляем вас. Вы достойные противники.
— Пока что поздравлять нас не с чем, — Горбачёв еле заметно поморщился. — Вы не можете нам помешать, но наши шансы минимальны.
— В любом случае это красивый жест.
Горбачёв положил трубку, подумал.
Потом подошёл к секретеру, вытащил бутылку. Плеснул на дно бокала бурой жидкости. Подошёл к зеркалу.
— За продолжение Большой Игры, — сказал он, чокаясь со своим отражением.
Зимы не будет
Виталий Игнатьевич Шпулин ненавидел большевиков.
Если кто-нибудь, кому он бы доверял абсолютно (а таких людей не осталось, да и не могло остаться в стране, где политический донос был обыкновенным средством решения квартирного вопроса), спросил бы его, как на духу, за что же именно он их так ненавидит, то Шпулин, наверное, затруднился бы с ответом: столько всего сразу приходило на ум. Пожалуй, наиболее точным (Шпулин любил точность — единственное свойство ума и характера, которое большевикам не удалось испоганить) было бы сказать так — «за порчу слов». Большевики уродовали слова. Начиная с имени города на Неве, переназванного в честь бандитской клички одного из ихних вожаков, и кончая фамилией самого Виталия Игнатьевича: в суматохе двадцатых проницательный отец вовремя сбегал в паспортный стол, где и сменил вызывающе-поповское «Гороблагодатский» на просторечное «Шпулин». Трудно сказать, помогла ли эта наивная хитрость, или отцу просто повезло, но когда папины друзья, все эти Воскресенские, Рождественские, Диалектовы, начали один за другим исчезать известно куда, папа преспокойнейшим образом заседал в Наркомпросе. Он как-то даже выпустил за своей подписью статью, где позволил себе покритиковать — за эстетические несовершенства — новейшее произведение товарища Максима Горького. В день, когда статья вышла, маме было плохо с сердцем. Для успокоения расстроенных нервов она выпила подряд пять чашек горячего шоколада, тем самым окончательно истощив сберегаемый с довоенной поры запасец эйнемовского какао-порошка. В опустевшую жестянку положили какие-то маленькие блестящие гвоздики, которые папа называл «сапожными». Потом гвоздики тоже кончились (при большевиках всё хорошее когда-нибудь кончалось — обычно навсегда), и в жестянке стали держать замазку. Замазка скоро засохла, но выбросить хорошую банку рука не поднималась. С тех самых пор красивое иностранное слово «социализм» у маленького Виталика настойчиво ассоциировалось с банкой, на которой выписано каллиграфическими завитушками «Фабрика Эйнемъ», а внутри — присохшая к стенкам дрянь.
При всём том Шпулин был совершенно равнодушен к вопросам организации хозяйственного механизма, и не видел большой разницы между частной собственностью на средства производства и общественно-государственным способом владения оными. Вообще, насколько он знал семейную историю, Гороблагодатские не имели никакого отношения к буржуазному классу — ну разве что дядя, Аристарх Елизарович, имел какое-то «дело» в Кишинёве, и на том «деле» совершенно разорился.
Так что слово «производство» у Шпулина связывалось в уме с какими-то трубами, копотью и стихами Блока про жёлтые окна. Впрочем, маленький опыт соприкосновения с «производительными силами» у него всё же был: в детстве маленького Виталика водили на завод Лесснер — он уж не помнил, за какой надобностью. Ничего не запомнилось, кроме звуков: визг механического точила, хруст стружки под маленькими детскими калошками, да ещё какое-то «тум, тум, тум» — и папино, на ухо: «Это, сынок, паровой молот».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
