И наконец, приходит Пасха. Пасхальная неделя по погоде, воздуху, свету сравнима только с неделей Кущей. Если уж приезжать в Святую землю на короткое время, лучше всего – на Пасху или Кущи, но беда в том, что все это знают и все так и делают. Поэтому Иерусалим переполняется паломниками и туристами и многие иерусалимцы убегают из заполненного города на Кинерет, в Эйлат, к родственникам в киббуц.
С Пасхой приходят и первые хамсины. Хамсин (по-арабски хамсин – “пятьдесят”) – восточный ветер, несущий с собой жар Аравийской пустыни и дующий 50 дней в году. Он пересекает Средиземное море, на итальянском берегу его называют “сирокко” (от арабского “шаркие”, “восточный ветер”), он пересекает Альпы и в Германии его называют “фен”.
В Иерусалиме, стоящем на краю Иудейской пустыни, прикрытом от аравийских ветров только грядой Моавских гор, хамсин зачастую сопровождается песчаными бурями, от которых дневное небо приобретает противный белесоватый оттенок, а закаты исполняются безумной трагической красоты.
Хамсин приносит иерусалимцам приморские радости – когда он дует, вечером можно посидеть на балконе без куртки и не ежиться. Бесхамсинные вечера в Иерусалиме и летом располагают к свитеру. Днем иерусалимские арабские дома, сложенные из белого камня, со стенами в метр толщиной, защищают жителей от жара, и даже хамсин не может пробиться сквозь крепостные их стены.
На пасхальную трапезу, “седер” все иерусалимцы собираются по домам, едят мацу – пресный хлеб, хрен и сладкую смесь орехов и меда, читают Агаду – сказание об Исходе из Египта – и ужинают. Дети играют главную роль в этот вечер – они задают “четыре вопроса” – “чем отличается эта ночь от прочих ночей?” и получают длиннейший ответ. Под Пасху работодатели дарят своим работникам вино, и его хватает малопьющим иерусалимцам до следующей Пасхи. Обычно иерусалимцы пьют сладкое вино, слаще десертного, ликерной сладости, как в других странах сластят микстуру для детей. Хотя еврейская религия – в отличие от ислама – разрешает пить вино, и даже повелевает пить в субботу, на Пасху, в Пурим – израильтяне вообще пьют мало и неохотно, как и палестинцы. В конце прошлого века барон Ротшильд посадил французскую лозу в Святой земле и основал винные погреба в Ришон-ле-Цион и Зихрон Яаков, но народ пить не приучился, а поэтому и вино особенно хорошим не стало. Русские евреи, конечно, выпивают и в Израиле, где водка стоит дешевле вина.
Приходит пасхальная неделя и начинается отсчет недель, вплоть до праздника Пятидесятницы. В эти дни ведется отсчет снопов, по снопу в день, в память о приношениях в Храм. В течение этой недели погода часто и резко меняется от жары и духоты до холодищи. Трудно не простудиться в эти дни, и есть даже особая молитва за детей, чтоб не заболели и пережили 50 сноповых дней. По понятному магическому замыслу в эти дни иерусалимцы не стригутся – ведь известно, что сила человека – в его волосах. Поэтому враги не могли совладать с Самсоном, пока не остригла Далила его длинные волосы, поэтому тюрьма и армия начинаются со стрижки, а бунтовщики шестидесятых годов отпускали себе волосья до плеч.
Это сноповое шальное время метеорологической и душевной неопределенности отделяет весну от лета. На двадцатый сноп празднуют единственный праздник, добавленный двумя тысячелетиями – День Независимости. В этот день иерусалимцы танцуют на улицах, вывешивают флаги и бьют друг друга по головам пластмассовыми молоточками, шумно, но не больно. В августе иерусалимцы уезжают за границу, если могут, а то и в Тель-Авив, который дальше, чем международный аэропорт.
Для остающихся – арбузные радости у Дамасских ворот, где под навесами стоят столики, лежат груды арбузов, огромные телевизоры бесконечно показывают египетские видеофильмы, звучит восточная музыка, вьется шашлычный дым, и идет еврейско-арабское веселье под арабской эгидой. Лучшие арбузы – галилейские, растущие привольно, бестеплично и бесполивно. В эти дни весь Иерусалим хлюпает арбузами.
Интересная вещь, влияние места: казалось бы не так давно – одно, два поколения назад – поселились наши иерусалимцы в Иерусалиме, но город повлиял на них. Для иерусалимца Тель-Авив – это почти заграница, вместе с городами и селами на Побережье. Это ощущение свойственно палестинцам Нагорья, но как оно возникло так быстро у людей, отцы которых приехали из-за моря? Так или иначе, у иерусалимцев при спуске с гор возникает желание показать паспорт – настолько несхожи Нагорье и Побережье, Иерусалим и Тель-Авив.
Поэтому даже летом, иерусалимцы редко едут к Средиземному морю и предпочитают купаться в плавательных бассейнах (самый модный в “Кинг Дэвид”, самый народный в Немецкой слободе) или ездить к Мертвому морю, на восток. Тель-авивцы считают, что иерусалимцы просто не умеют плавать.
Иерусалимцы привыкли беречь воду – даже в армейских душах можно увидеть солдата, который закрывает кран, пока он намыливается: это, конечно, иерусалимец. Бережливость не ограничивается водой – иерусалимцы куда более бережливы, чтоб не сказать – скупы, чем прочие израильтяне; хранят более старую мебель, хуже едят, реже приглашают друга на обед. Это связано и с низкими доходами: большинство иерусалимцев – или служащие, или работники университета. Промышленности, бизнеса в городе почти нет.
Поэтому в последнее время многие иерусалимцы поэнергичнее бегут в Тель-Авив, где больше дохода, где есть театры, бизнес, где живут с открытыми дверями и где можно каждый день купаться в море. Любимая газета иерусалимцев, “Коль гаИр” опубликовала серию интервью с “беглыми иерусалимцами”. Одного из них спросили: где стоит кибуцнику, решившему отведать воли, провести внекибуцный год – в Тель-Авиве или Иерусалиме? Он ответил: “В Тель-Авиве он увидит новых людей и обменяется новыми идеями, в Иерусалиме проведет год взаперти в комнатушке в Нахлаот (псевдо-артистических экс-трущобах в центре Западного города) с кактусом в горшочке на подоконнике и со сборником стихов на полке. В Иерусалиме хорошо жить только онанисту”.
Но иерусалимцев это не печалит. Действительно, холостяку скучно в Иерусалиме – но вести холостяцкую жизнь в Святом Городе в старину и вовсе запрещалось. Когда мой пра-прадед приехал в Святую землю, он поселился поначалу в Иерусалиме, но, поскольку он был не женат, в течение года ему пришлось уехать в Тиверию, где не было этого обычая, и там он со временем женился, но в Иерусалим вернулся только помирать. Сейчас такого обычая – не жить холостяком больше года в Городе – больше нет, но, конечно, иерусалимский образ жизни больше подходит людям семейным.
Иерусалимцы полны веры в собственное превосходство. Иерусалимский снобизм сравним только с еще менее объяснимым снобизмом городка Кирият Тивеон в Нижней Галилее. Не знаю, почему, но тивеонцы и иерусалимцы помоложе могут посоперничать даже со снобизмом кибуцников, который, как правило, вне конкуренции. С годами снобизм сглаживается, иерусалимец замечает, что для ощущения превосходства нет оснований – и тогда остается только особенность, вроде выговора: иерусалимцы говорят “маатаим” – двести – вместо “матаим”, как все прочие израильтяне.
Иерусалимский Коридор не стал хинтерландом города, по-прежнему ближайшая точка для “иерусалимцев” – Петах Тиква и Побережье. С другой стороны, город вспомнил о своем естественном хинтерланде – палестинских деревнях к северу, востоку и югу от города, и они посылают в город мужиков на черную работу и баб с овощами на базары. В описании Милославского: “женщины в черных с золотом поземельных платьях привозят из окрестных деревень Иудеи продавать в Иерусалим овечий сыр и овечье же кислое молоко... несут к своим лоткам, прилавкам и навесам или проломам в стене зелень, огурцы, коренья”. От прочего Израиля Иерусалим так же оторван, как и до начала операции “Нахшон”.
Сейчас можно понять, что план интернационализации Иерусалима был лучшим возможным для евреев города, так же как план раздела ООН был лучшим возможным для евреев Побережья и Долин, не считая двунационального государства. Если бы не волны массовой эмиграции палестинцев и массовой иммиграции евреев, израильтянам удалось бы сохранить свой эгалитарный этос начала века и понемногу привлечь к себе здоровые силы еврейского народа из-за рубежа, в сотрудничестве с палестинцами.
