Индейцы решили отдохнуть до начала представления и легли на постели. Потом художник предложил поесть, но Матотаупа и Харка даже удивились, для чего нужно так часто есть, ведь еще утром они как следует поели. Они предоставили Желтой Бороде поступать, как ему угодно.
Встретились они с художником и с Длинным Копьем у выхода из отеля. Тут же появился Джим и вручил им билеты. Он раздобыл целую ложу, правда, как он сообщил, по повышенной цене, так как все билеты на цирковое представление уже были проданы.
— Как же такие места еще остались незанятыми? — удивился художник.
— Да кассирша специально и приберегла их, чтобы содрать за них побольше.
Художник воздержался от дальнейших расспросов и молча выложил сумму, названную Джимом.
В цирке и вокруг него царило оживление. Были зажжены лампы, и в их свете сияли бесчисленные блестки. Толпа была так велика, как будто весь город поднялся и явился на представление. До начала оставался еще целый час, но Джиму стоило немалых усилий, чтобы помочь пробиться сквозь толпу всей пятерке. Он не обращал внимания на окрики, отшучивался на ругательства и иногда так умело, что вместо негодования вызывал усмешку. Наконец удалось пробиться к входу. Двенадцать униформистов в красных фраках образовывали заслон у контроля. С большим трудом они сдерживали публику и помогали проверять билеты. Джим взглянул своими зелено-голубыми глазами на одного из них и что-то шепнул ему. И все пятеро без задержки миновали заслон. Джим остался с контролером, а своим спутникам назвал номер ложи и места. Билеты он оставил у себя.
Художник быстро отыскал ложу. Первые места, у самого барьера, он уступил Харке и Матотаупе, сам с Длинным Копьем сел во второй ряд. Два места в ложе остались свободны.
Публика заполняла цирк. Оркестр расположился на эстраде над входом на манеж, и музыканты начали настраивать инструменты.
У входа послышалась громкая перебранка: «Бандиты, разбойники, обманщики!» Униформисты бросились к входу. Скоро люди, поднявшие скандал, были выкинуты из шатра, и негодующие голоса затихли снаружи. В ложе появился Джим с золотоволосой дамой. Они заняли два оставшихся места.
— Что там произошло? — поинтересовался художник.
— Неслыханное безобразие. Шестеро хулиганов пытались ворваться в цирк. Они утверждали, что купили билеты в нашу ложу.
— У тебя?
— У меня. Неслыханная наглость! Ну, их выпроводили.
Художник засопел, как бы протестуя против подобных проделок. Он понимал, что возмущаться бесполезно, но про себя подумал: «Ну и пройдоха этот Джим».
Оркестр заиграл бравурный выходной марш.
Артисты, участвующие в представлении, промаршировали по арене. Это было необыкновенно любопытное для Харки зрелище.
Открыли представление партерные акробаты. Харка внимательно следил за их ловкими движениями. Они произвели на него впечатление. И если он не хлопал в ладоши, то только потому, что не понимал смысла аплодисментов. Доставил ему удовольствие и номер с конями, интересовал его и предстоящий номер с участием индейцев и ковбоев, но больше всего он ждал появления диких брыкающихся ослов. Художник развернул программу и между двумя номерами, пока чистили ковер, прочитал ее и сообщил своим спутникам, что номер с ковбоями и индейцами, как главный номер, будет показан после большого антракта, а в конце первого отделения будет номер с ослами при участии клоунов и публики.
А пока показывали свое искусство наездницы. Харка довольно критически посматривал на девушек, так как кое-что смыслил в верховой езде. Не так уж трудно устоять даже и на одной ноге на широкой спине лошади, когда она бежит ровным шагом. А вскакивали на лошадь девушки только с помощью небольшого трамплина. Так это что же, и в прерии возить за собой такую доску? Впрочем, это были только девушки, и мальчик не стал утруждать себя размышлениями о них. Вот вольная дрессировка коней ему понравилась. Подчиняясь щелканью бича, короткому окрику, группа красивых лошадей поворачивалась, становилась на колени, ложилась, снова поднималась. Вот это да! И Харка подумал, что кое-чему следует научить и Серого. Так ложиться и представляться мертвым! Это могло пригодиться.
Под барабанный бой на арене появился осел. Размалеванный клоун в широких шароварах, дурацком колпаке и огромных перчатках сидел на его спине задом наперед и держал в руках хвост осла. Его встретил всеобщий хохот.
Клоун помахал рукой, призывая публику успокоиться, и, когда стало тише, обратился к зрителям: «Может быть, я неправильно сижу, что-то я не вижу головы осла? А может быть, ослу и не полагается головы?» Длинное Копье шепотом перевел Харке слова клоуна. Клоуну закричали, что ему надо повернуться наоборот.
— Как? — спрашивал клоун, прикладывая руки к ушам, словно глухой.
— Повернись! — хором кричали зрители.
— А-а, повернуться! — клоун благодарно закивал головой. — Спасибо, спасибо! Это хорошо, это мы сейчас попробуем. Сейчас. Постой, постой, дорогой мой ослик.
Но осел не останавливался, а продолжал бегать по манежу. Клоун мотал головой, публика задыхалась от смеха.
— Повернуться! — снова повторил шутник. — Итак, поворачиваемся!
Он поднял обе ноги кверху, улегся спиной на спину осла, доставая головой до его шеи, однако хвоста не отпускал.
— Нет, все-таки что-то не так.
— Перевернись! Перевернись! — вопила публика.
— А-а! Перевернуться! — и клоун, подогнув голову, перекувырнулся к хвосту осла; кувырок удался, но он шлепнулся на песок позади осла: так он и остался сидеть, расставив ноги и скривив рот.
Осел мгновенно остановился, вытянул голову и заорал: «И-а-а-а!»
— Садись правильно, — кричала развеселившаяся публика. — Ты теперь видишь голову осла.
Клоун поднялся, разбежался и подпрыгнул, как настоящий ковбой. Но осел отскочил в сторону, и горе-наездник снова оказался на песке.
— Да стой же ты, несносное животное!
Он трижды повторил свою попытку — и все тщетно.
Тогда клоун повернулся к ослу спиной, скорчил гримасу и сказал:
— Ну нет, мой милый, с меня хватит. Проделывай свои штуки с кем-нибудь другим, — и направился к выходу с манежа, потом обернулся, постучал себе пальцем по лбу и показал на осла, что должно было означать, что не он сумасшедший, а осел.
Как только клоун исчез, на арену вышел дрессировщик, который только что выступал с конями.
— Дамы и господа, — сказал он. — Перед вами самый дикий на свете осел.
Шум еще не стих, и он подождал немного.
— Дамы и господа, — продолжал он, — дирекция держит слово. Кто на этом осле сумеет продержаться три минуты, — получит десять долларов.
Всеобщий вопль потряс шатер.
— Это же спокойное животное. Это же осел! Я уверен, что многие смогут на нем прокатиться. Итак, прошу. Но, разумеется, за последствия не отвечаю — каждый действует на свой страх и риск.
Наступило некоторое замешательство, но вот с верхних рядов раздался юношеский голос:
— Чтобы не терять времени, я начну. Только приготовьте сначала десять долларов. Через три минуты они будут мои.
— Пожалуйста, прошу. Вот, посмотрите сами.
Дрессировщик подошел к юному смельчаку, который уже спустился на манеж, и, отсчитав на его глазах десять долларов, вручил их стоящему на арене режиссеру.
— Начинайте!
Юноша подошел к ослу и мгновенно вскочил на него. Осел какое-то мгновение стоял как каменное изваяние, потом вдруг привскочил на всех четырех ногах и принялся кататься по песку. Юноша катался вместе с ним. Цирк неистовствовал. Еще бросок, еще — и вот парень на песке, а осел преспокойно стоит рядом с ним.
Интерес возрос, и желающих заработать десять долларов набралась целая очередь. Со следующим всадником осел совершил круг по арене, а затем, как и первого, сбросил на песок. Зрители топали от удовольствия.
Харка, Матотаупа, Джим, Длинное Копье и художник с интересом следили за этой игрой. Все они умели ездить верхом и все, за исключением художника, были первоклассными наездниками. Индейцам не раз приходилось объезжать мустангов, Рэд Джим даже выигрывал скачки на диких конях. Но то, что происходило здесь, просто необыкновенно. Осел как осел, но вот уже десятого всадника сбросил он за какие-нибудь двадцать минут.
