Вопрос о самобытности России, еще недавно мало интересовавший широкую общественность, неожиданно стал одной из доминирующих тем в общественной жизни нашей страны, даже оттеснив на периферию общественных интересов жаркие дискуссии начала 1990-х годов между сторонниками “левого” и “правого” выбора России. О каком выборе - “левом” или “правом” - сейчас может идти речь, если значительная часть российской элиты с начала 2000-х годов стала склоняться к фаталистическому взгляду на российскую историю как на рок, который исключает возможности народного выбора, предопределяя на вечные времена некий, умом не постигаемый, “особый путь” России? Первоначально эту идею поддерживал сравнительно небольшой слой интеллектуалов, разочаровавшихся в 1990-е годы в позитивности либеральных реформ в России либо никогда и не веривших в их успех. Ситуация изменилась, когда представление об особом пути и особой российской, или русской, цивилизации стало теоретической опорой главной ныне кремлевской идеологической доктрины - так называемой “суверенной демократии”. “Культура - это судьба. Нам Бог велел быть русскими, россиянами”, - говорит первый заместитель главы Администрации президента Владислав Сурков. Кремлевская канонизация идеи “особого пути” обеспечила ей массовую поддержку. Вместе с тем, она же привела к радикализации взглядов части оппозиционно настроенных интеллектуалов, полностью отрицающих, в том числе и в пику властям, специфику российского исторического пути.
Что касается меня, то я не разделяю ни официозной доктрины незыблемого и извечного пути России, ни радикального отрицания ее исторических особенностей или того, что принято называть исторической колеей. При этом мне не очень нравятся сами термины “историческая колея” или “особый путь”. Они слишком метафорические, поэтому сами по себе настраивают на избыточный детерминизм, предопределенность. Куда точнее в этом смысле понятие “инерция”. Со школьной скамьи известно: “Тело (объект, явление) сохраняет состояние покоя или равномерного прямолинейного движения, если не встречает сопротивления (трения) или нового внешнего импульса. Поскольку в природе, а тем более в обществе, нельзя создать абсолютно герметичную среду без внешних импульсов и внутренних трений, то всякая инерция исчерпывается и колея (путь) где-то заканчивается. Какую же роль в этой инерции играет традиционная культура как механизм социальной регуляции, создающий для общности единую систему ориентиров деятельности в виде этических критериев оценки поведения?
Этот нестрашный “культурный код”
В понимании особенностей этнических критериев многое дает анализ радикальной смены парадигм отношения к истории и культуре. Господствующая ныне идея культурно-исторического фатализма пришла на смену прямо противоположному подходу: “Мы рождены, чтоб сказку сделать былью”, полностью отрицающему как исторический путь, так и влияние социокультурных традиций. Само шараханье из крайности в крайность чрезвычайно симптоматично - оно и отражает одну из существенных особенностей российской социокультурной специфики, которая принципиально не похожа на образ жесткой колеи или упорядоченной статичной “матрицы”. Это антиматрица - социокультурные качели или маятник с громадной амплитудой колебания ценностей. Они быстро меняются, и чаще всего в форме инверсии, то есть смены оценок на противоположные. Царь-освободитель становится в сознании царем-тираном. Образ перемен как надежды сменяется их образом как хаоса. Эта “Русская система” легко воспринимает инновации - будь то коммунизм, Хеллоуин или праздник святого Патрика, но так же легко с ними расстается. Я еще вернусь к объяснению природы этого маятника, а пока скажу, что в целом понимание культурной специфики сильно затруднено тем, что популярные термины “культурный код”, “цивилизационная матрица”, “национальные архетипы” используются как метафоры, поэтические образы - обычно без объяснения их природы и механизма действия. Это происходит не только по причине неполноты знаний. Сегодня вообще высок спрос на загадочное, мистическое. Чем туманнее идея, тем она привлекательнее. Например, недавно после моей лекции выступал человек с рассуждением о зависимости слез футболиста Ковальчука от особенностей русского языка (!). Разумеется, он не привел никаких аргументов, ни одного. На них нет спроса. Растущая безответственность общества проявляется не только в отношении к закону, не только в росте коррупции или в агрессивности автомобилистов, но и в отсутствии ответственности за сказанное. Еще недавно в интеллектуальных кругах, особенно в научных, люди опасались прослыть дилетантами. Сегодня таких опасений и в помине нет. Весьма показателен тот факт, что сторонников идеи национальной культуры как судьбы трудно найти как раз в кругах российских этнологов, профессией которых является изучение именно этой национальной (корректнее сказать “этнической”) культуры. В этой среде, напротив, такая идея крайне непопулярна. Здесь считают архаичным и крайне неадекватным так называемый примордиалистский подход, определяющий этничность как некий неизменный набор культурных свойств, якобы накрепко, навечно прикрепленный к телу народа-этноса. Зато примордиализм все шире представлен в экономических исследованиях. Почему? Да это все та же безответственность, неуважение к стандартам и нормам, сложившимся в чужой профессиональной культуре. Иногда такую смелость дилетантов называют новаторством, но в таком случае и чеховский злоумышленник новатор.
В наибольшей же мере мистификация культуры продиктована идеолого-политическими пристрастиями. Они проявляются не только в политических доктринах типа особой суверенной демократии, которая естественно нуждается в опоре на особую же цивилизацию, но и в, казалось бы, деполитизированных экономических прогнозах. Сравните сценарии экономического развития до 2016 года, и вы легко обнаружите, что апелляция к культурным кодам содержится в консервативно-охранительных вариантах, в которых эти коды выполняют роль пугала: “Не тронь - убьет!”.
Я как этнолог по образованию и политический антрополог по роду деятельности, разумеется, не отрицаю свой собственный предмет - этнические и регионально-цивилизационные особенности культуры. Есть в ней и явления, которые могут быть названы культурным кодом, - как, например, национальный язык, понятный “своим” и непонятный “чужим”. Только этот код изменяется, вбирая в себя другие коды, и уж точно он не ставит преград для выбора политического пути, не определяет также и специфику слез российского или английского футболиста в однотипных ситуациях. Мифологизация этнической культуры как раз и мешает ее пониманию.
Не так страшен культурный код, как его малюют, - и не только российский, строгость которого, как известно, смягчается необязательностью исполнения. Один и тот же народ, сохраняющий множество своих культурных особенностей, но разделенный границами, может строить совершенно разные политические системы (например, корейцы Севера и Юга), а разные народы создают однотипные режимы, например, социализм. И коды этому не мешают, а лишь привносят некоторое своеобразие в однотипные политические конструкции.
Нет подтверждений распространенному мнению о неизменности этих самых кодов, скажем, применительно к ценности коллективизма. Экономист Светлана Кирдина теоретически вывела два основных цивилизационных типа - восточный и западный, которые якобы навечно сохраняют свои особенности. В первом коллективистские ценности “мы” господствуют над индивидуалистическими “я”, а во втором, наоборот, “я” над “мы”. По этой логике немцы в Германии 1930-х годов были восточным народом, поскольку жили по принципу: “Государство - все, человек - ничто”, а сегодня стали европейским. Германия ныне является оплотом европейского либерализма, с его опорой на личность, включенную в добровольные ассоциации. Тогда же, в 30-е, германское общество было самым милитаризованным по характеру массового сознания, а ныне превратилось в одно из самых миролюбивых. Такая же метаморфоза, хотя и за более длительное время, произошла и с массовым сознанием скандинавских народов: потомки некогда грозных викингов сейчас одни из самых тишайших народов мира. Эти, некогда самые пьющие народы Европы, сегодня проигрывают в этом соревновании россиянам или финнам.
Но, пожалуй, самые радикальные перемены “культурного кода” демонстрирует современный Китай. Страна веками отгораживалась от “чуждых” влияний не только Великой стеной, но и совокупностью традиционных ценностей, ставивших барьер для заимствований. Сегодня же Китай превратился в мировой копировальный станок. Подчеркну, что во многом эти перемены стали результатом целенаправленных усилий в осуществлении проекта модернизации страны. В 1978 году Дэн Сяопин выдвинул лозунг, определяющий отношение Китая к Западу: “Прежде чем догнать и перегнать, нужно понять и перенять его опыт”. И получилось. Все сошло с рук архитектору китайского экономического чуда. Культурный код его не наказал.
