— Ну чего мерзнете, — буркнул дядя Коля. — Дуйте в гостиницу, я без вас справлюсь.
В пилотской шумно, тесно. Барабанов с Вадиком заняли четыре кровати. В комнате у окна сидит Егорыч — бывший командир Вадика Куликова. Заметив меня, он широко улыбнулся.
— Привет, старина! Кажется, вся авиация Сибири сегодня собралась в Нюрбе.
— Мы-то ладно, рейсом, а как вы здесь очутились?
— Взрывчатку геологам везем. Как мой птенец осваивает новую технику? — кивнул Егорыч на Вадика.
— Как учили, — улыбнулся я.
В комнату ввалился дядя Коля. По полу от двери серым клубком покатился холодный воздух. Лицо у бортмеханика побурело, точно налилось свекольным соком, на бровях и ресницах пристыл иней. Он не спеша стянул с себя куртку, негнущимися пальцами повесил на вешалку. Вадик тут же протянул ему кружку с горячим чаем.
— Ты бы мне чего покрепче дал. Эх, раньше, бывало, спирт свой был, — вздохнул дядя Коля, присаживаясь за стол. — Ну, теперь начнут заливать, только слушай.
— Так его выдавали, чтоб бороться с обледенением, — сказал штурман.
— Верно, — усмехнулся дядя Коля. — Помню: взял я у командира требование на спирт, пошел получать. Навстречу мне другой бортмеханик по этому же делу. «Сколько выписали?» — спрашивает. «Десять литров», — отвечаю. Он к командиру. Тот что-то посчитал в уме и выписал ему семь литров. Бортмеханик взревел: «Товарищ командир, вы Звереву десять литров выписали, хоть их всего четверо, а у нас экипаж шесть человек…» Командира чуть инфаркт не хватил.
— Традиции были. Прилетим, бывало, в Олекминск, там нам печку топят, комнату нагревают. Кровати занимали по порядку: справа первая — для командира, следующая — для второго пилота, бортмеханик — обычно ближе к двери, ему утром первому вставать. И попробуй ляг не на свое место…
— В приметы, значит, верили?
— Вроде этого. Зюбр, так тот всю жизнь с подковой пролетал. Приходит на самолет и первым делом проверяет, на месте ли она. Только после этого вылетал. Однажды кто-то из техников решил пошутить, вытащил из самолета подкову и приколотил к столбу гвоздями. И можете представить, Зюбр не полетел. Разозлился страшно, сорвал с пожарной доски топор и давай столб рубить.
В комнате раздался смех. Дядя Коля вздернул белесые брови и, любовно поглядывая на нас, продолжал:
— С чудинкой был, что-нибудь да выдумает. Во время войны с приисков золото возил, а обратно деньги. Рассказывают, даст телеграмму, что сядет на ночевку там-то, а сам улетит в другое место. «Охотятся, — говорит, — за мной бандиты, но я их за нос вожу».
Техника была старенькая. Болтнет как следует, моторчик чих-чих. А если в обледенение попадут, то уж совсем плохо дело… Да, раньше летать в тысячу раз сложнее было, — вздохнул дядя Коля. — Приводных станций не было, одни маяки. А они всего-то брали на тридцать километров. Это нынче можно журнальчики почитывать.
Все правильно. Сейчас уже никого не удивишь тем, что пролетел самолет, размышлял я. А помню, в детстве соседка наша, тетя Паша Роднина, слетала однажды в Бодайбо к дочери, так потом целый год ходила по домам и рассказывала о своих переживаниях. Бабы охали и ахали, мужики смущенно откашливались, вспоминали, что вот-де во время войны они тоже бывали на аэродромах. Но это так, для авторитета…
Постепенно усталость сделала свое дело, все разошлись по своим кроватям. Погас свет. За окном, сквозь березовые ветки, в комнату безучастно смотрела луна. Рядом на кровати ворочался Вадик. «Переживает, что понапрасну обидел Ольгу. Вот чудаки, мучают друг друга». Я знаю, он настаивает, чтобы она бросила летать и шла работать в больницу — у нее медицинское образование. Но Ольга и слушать не хочет об этом, понимая, что тогда-то и начнется самое неприятное: сиди и жди, когда он прилетит. А так хоть иногда, но вместе. И свадьба из-за этого откладывается уже в который раз.
Я лежал около стенки, обитой фанерой. Шляпки от гвоздиков, покрытые наледью, белыми пунктирами бежали вверх, к потолку, напоминая огни посадочной полосы.
Куда бы я ни попадал, где бы я ни находился, что-нибудь да напомнит вдруг об авиации, это уже профессиональное и никуда от этого не уйти. Иногда ошалеешь от грохота двигателей, возьмешь отпуск, но уже через неделю-другую внезапно ощутишь: чего-то не хватает, собственный дом становится скучным, кажется, ты задержался в нем из-за непогоды и вновь с каким-то нетерпением смотришь на автобусы, идущие в аэропорт. А как будет отвыкать от своих привычек Николай Григорьевич, пролетавший всю жизнь? Мне иногда кажется, что он родился-то около самолета. Но что сделаешь, отлетал, отработал положенный срок. Раньше летную жизнь измеряли километрами, теперь часами, проведенными в воздухе, все равно это какая-то мифическая цифра, она не дает представления о том, что ты сделал, что видел и пережил в воздухе.
Я люблю даже вот такие задержки, когда мы собираемся вместе и начинаются разговоры, у кого что было в полетах; нравится встречать знакомых и незнакомых людей. А потом вновь, сидя в кабине самолета, следить, как устало светят приборы, как ползет под нами земля, на которой я знаю каждую деревушку, каждый ручеек, жаль только сверху, и порою обидно, что я так и не побывал там, не услышал, как скрипят двери, о чем говорят люди…
По коридору пробежала дежурная медсестра, сонно пробормотала:
— Кто на Мирный? Открылся Мирный.
Я вздрогнул и открыл глаза. В соседней комнате закопошились летчики, глухо затопали к выходу. В авиации такое в порядке вещей: сейчас ты в кровати, а через несколько минут в воздухе. Погода не дает времени для раскачки. Пока есть «окно» — лети, а то упустишь момент и можешь просидеть на месте несколько дней. «Скоро, наверное, и нас поднимут», — подумал я. Завтра приземлимся в Иркутске, послезавтра полетим в Барнаул, и так пока не кончится месячная санитарная норма.
Интересно, кто же будет летать вместо Зверева? Мне стало грустно. Сегодня мы с дядей Колей спим под одной крышей в последний раз. Через два дня рядом окажется другой человек, наверняка молодой, которого надо еще многому учить, ходить за ним, проверять, и я уже заранее невольно ощутил ту тяжесть, которую до сих пор нес старый бортмеханик.
Примечания
1
Издательство «Современник», 1980.
2
Восточно-Сибирское книжное издательство, 1979.
