Правда, у него был институт, но на этот счет я не обманывался: именно ему принадлежат главные результаты. Я довольно хорошо разобрался в сущности его работ. В них было как раз то, что может вместиться в одной незаурядной голове, но никогда не уместится — целиком или по частям — в нескольких. Когда проект зарождался и были рассчитаны первые схемы реакторов, он предложил использовать потоки солнечных корпускул. Они дополняли конус, делали его как бы плотнее. И были тем «подручным» материалом, который вдруг посчастливилось найти. Оставалось придумать способы их фокусировки, чтобы они легли в тело конуса, образовали его стенки и вместе с частицами реакторов и ускорителей стали тем самым волноводом, по которому пошла бы энергия от Солнца к планете.
Из этого возникло целое направление.
Через год схему реактора забраковали: ни одна земная установка не потянула бы такой нагрузки. Ольмин включил в рабочий цикл обратную связь: первые порции солнечной энергии достигали Земли и вливались в поток обменной камеры. Они вызывали усиление нового, второго по счету, импульса. И этот импульс был во много раз мощнее первого: он как бы впитал в себя и земное и солнечное тепло. Конус очерчивался резче. И потому ливень фотонов был от импульса к импульсу щедрее.
Перспектива открывалась безграничная: это напоминало самофокусировку. Но попробовал бы кто-нибудь до Ольмина намекнуть на самофокусировку солнечных лучей в пустоте. Думаю, даже фантазировать на эту тему считалось смешным.
И вот я должен с ним встретиться… Моя жалкая гордость проснулась: теперь-то все эти и многие другие идеи казались простыми. Мне представлялось одно время, что и я смог бы сделать то же самое… Но я был человеком из другого мира, и мне даже не полагалось как будто заниматься этим. Кто я? Журналист. Репортер, как некогда называли себя отдельные представители нашего ремесла. И никакие автоматические запоминающие устройства, термопластические записывающие приборы и авторедакторы, которые пришли на смену авторучке и пишущей машинке, не меняли положения. Когда-то я отрекся от себя. Или, может быть, нашел себя вновь, кто же знает…
А Ольмин как будто угадывал, о чем я думаю. Мы говорили в первый раз около получаса, потом я встречался еще раза два, но эти встречи были короче.
…Никакой позы, ни малейшего намека на нее. Позже я признался себе: на его месте я бы так не смог.
В тот первый день я понял, что это его статья повинна в происшедшем. Это она обезоружила меня много лет назад, когда я начинал заниматься теорией отражения волн от корпускул. Но я не сказал об этом. Словно предчувствовал, что придет время, когда это признание поможет мне.
Он вовсе не производил впечатления бесстрастного рафинированного интеллектуала: с виду человек вполне обычный. Только ответы и реплики строже, и не однажды казалось мне, что он не только со мной, но и еще где-то в другом месте. На берегу. В институте. У реактора. У него иногда появлялось такое выражение на лице, точно он собирался сказать что-то важное. Глаза вдруг засветятся, я умолкну, и он молчит: оказывается, думает о своем. Но эту невнимательность он ловко маскировал. Я тоже умею это делать. Вопрос легко запомнить, даже не поняв смысла, а через минуту вернуться к собеседнику оттуда, из своего далека, и ответить, рассказать… И все же он ни разу не сбился: говорил твердо, негромко, уверенно, как будто действительно был все время со мной здесь, в просторном кабинете с не преломляющими свет невидимыми стеклами.
Он среднего роста, во время разговора вдруг встает и делает несколько шагов по комнате, садится на место, и тогда лучше всего видно, что он одновременно размышляет и о своем.
У него яркие каштановые волосы, как у древнего кельта, довольно подвижное лицо. Трудно предположить, что он знает все или почти все, что знает собеседник, и никакой вопрос не застанет его врасплох. Но это, наверно, так. Может быть, я слишком быстро поверил в него.
Я простил ему его успехи, его злополучную статью, наконец, его популярность. Однажды он с интересом посмотрел на меня: кажется, мне удалось задать нестандартный вопрос. Но вообще я старался не выдавать себя: жалкое, должно быть, вышло бы зрелище.
Я успел угадать за его неторопливыми, даже медлительными жестами странную энергию, почти одухотворенность. И что меня покорило, так это как раз то, что он пытался ее маскировать. Ему было приятно скрывать это от других.
Кое-что он упрощал. Намеренно, как мне показалось. Я шел навстречу его желаниям и поправлял его. Когда речь зашла о программах астрономических и физических исследований, связанных с проектом, он рассказывал совсем о несложных вещах.
Кто скажет наверное, сколько именно исследовательских станций нужно построить на Венере в будущем году или сколько ракет послать для исследования околозвездного пространства?
Ясно, что чем больше средств будет предоставлено одним, тем меньше останется их другим — арифметика проста, задача решается элементарным вычитанием. Но кому доверить это единственное арифметическое действие?
Тут он замолчал и улыбнулся чему-то своему.
— А вы знаете?.. — начал я и вдруг выложил все, что успел разузнать об Аире.
Ольмин слушал меня с таким выражением лица, будто и понятия не имел о происшедшем. Но это было не так, я догадывался… И если даже Ирина Стеклова исчезла совершенно неожиданно для него, он мог подумать что угодно. Кто знает, чего ему это стоило. И мне вдруг стало неловко.
«Не хватает ему как будто других хлопот. Отрывать его от работы просто бесчеловечно, как ты этого не понимаешь, чудак, — подумал я о себе. — Сама Аира, наверное, не захотела бы, чтобы он знал правду. Его работа нужнее. И ей тоже». Я замолчал, не пытаясь продолжать этот туманный разговор. И заметил, что он как будто рад моему молчанию… Мне оставалось одно: старательно вникать в дело.
Ольмин познакомил меня со строительством, с главными объектами, и я постепенно стал смотреть на происходящее его глазами — внимательными, зоркими глазами физика, готового задуматься над кажущейся простотой явлений. Магистральные теплоотводы на берегу уходили в тоннели и тянулись на многие километры под морским дном — это я хорошо знал, но без него никогда не удалось бы мне так отчетливо представить, что же происходило там, под многометровой толщей воды. И как удавалось наращивать длину этих гигантских удавов, тела которых составлялись из сверхпроводников, а чешуя и скелет — из прочнейших сплавов. Как по мановению волшебной палочки, конструкции опускались в тоннели и там соединялись намертво очень простым способом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
