– Есть идти… – рука Филяева сделала было привычное движение, но он тут же ее уронил и, не глядя ни на Верещаева, ни на сына, побрел прочь. Мальчик, кусая губы, все-таки обратился к Ольгерду:
– Вы не смеете так говорить с отцом, – тихо и гневно проронил он. – Вы…
– Тимофей, – на этот раз мягко прервал его Верещаев, – чтобы я так не говорил с отцом, ему нужно сделать очень простую вещь – перестать пить. Постарайся довести это до его сведения доходчивей, чем это получается у меня.
Повернувшись и заложив руки за спину, Верещаев зашагал прочь, чувствуя, что мальчишка смотрит ему вслед – сердито и растерянно…
…Полковник Лоутон поднялся, когда Верещаев спустился в подвал. И сел, только когда на табурете устроился сам Верещаев.
– Вы еще не начали копать подземный ход для побега? – поинтересовался он, оглядевшись. Обстановка в подвале была спартанской, но вполне жизнеспособной, даже вместо типичной параши стоял невесть откуда притащенный биотуалет. В конце концов, это не в первый раз со времен первой иракской – американский офицер такого ранга в плену. Да еще так дурацки…
На стену, над топчаном полковника, чья-то шаловливая рука (Верещаев подозревал, что кого-то из парней Федосова) привесила портрет Обамы. Каждый раз, когда Верещаев спускался сюда, его подмывало спросить, что Лоутон думает о президенте-негре. Вот и сейчас захотелось, но Верещаев переборол себя.
Лоутон был моложе Верещаева, типично такой англосаксонский. Внешность портил только все еще не сошедший со лба фингалище от «резинки». Смотрел на Верещаева он устало и с досадой. Сперва орал, что его незаконно задерживают, называл всех бандитами и напоминал о конвенциях и прочей херне. Но с некоторых пор перестал – то ли устал, то ли дошла до него нелепость такого поведения. В плане сведений полковник оказался нулем – его буквально за день до плена перебросили из Чикаго с единственной целью – забрать у местных и отконвоировать в Вашингтон того грушника, упокой… гм, интересно – кто?.. – его душу.
Верещаев смотрел на полковника и думал, что у него есть жена и дети, – сын девяти и дочь трех лет. Им сообщили, что отец пропал без вести. Странно, но мысли не вызывали жалости. Злорадства – тоже не вызывали. Верещаев просто их думал.
– Скажите, вам нравится, что у вас президент – негр?
Вырвалось, блин…
– Постойте… – в глазах полковника мелькнуло понимание. – Постойте, вы сумасшедший?
– Увы, нет, – вздохнул Верещаев. – Сумасшедшим сейчас быть легко и даже почетно. Вот, например, в воронежских школах… где они еще работают… даунов учат вместе с нормальными детьми. Почему нет?
– О чем вы? – потерянно спросил американец. Он говорил по-русски без акцента, но слишком правильно. «За знание языков у них хорошо доплачивают», – подумал Верещаев. – Вы сюда приходите почти каждый день. Ну хорошо, сначала вы меня допрашивали, пусть. Но вот уже чертову уйму времени вы просто приходите, сидите тут сколько-то времени и задаете нелепые вопросы или вообще разговариваете сами с собой! Согласитесь, что это…
– Хотите, чтобы вас расстреляли? – дружелюбно поинтересовался Верещаев. Американец осекся и побледнел. – Угу. Не хотите… Я очень беспокоюсь за моих людей. Особенно за детей.
– За каких детей? – устало спросил американец. – Послушайте, если я военнопленный, то не могли бы вы разрешить мне прогулки, хотя бы полчаса в день.
– Вы не военнопленный, – покачал головой Верещаев. – Вы член незаконного вооруженного формирования, которое называет себя «армией Соединенных Штатов». Проще говоря, вы бандит.
Полковник тяжело вздохнул. Промолчал. Верещаев помолчал тоже. Потом заговорил:
– Понимаете, война еще впереди. Война еще впереди, а мой народ уже теряет людей. Множество людей каждый день. Они умирают от голода, кончают с собой, их убивают или угоняют в рабство… Скажите, Лоутон, кто дал вам право прийти сюда и убивать нас? Только не говорите о приказе. Я не имею в виду вас лично, тем более что вы никого не убили. Кто вам сказал, что мы нуждаемся в вашей помощи и в вашем руководстве? На каком основании вы делаете то, что делаете?
– На основании того, что вам лень даже выкинуть мусор в мусорную машину, – негромко ответил американец, – и вы гадите прямо около своих дворов.
– Вы решили нас осчастливить? – хмыкнул Верещаев. – Ну что ж… Я принимаю упрек… Лоутон, вас ждет семья. Что вы скажете, когда вашу жену и детей убьют в собственном доме? Вы когда-нибудь заглядывали за фасад собственной страны, полковник?
– О чем вы говорите? – Полковник посмотрел исподлобья.
– Я спросил, нравится ли вам президент-негр. – Верещаев положил руку на колено. – Я спросил, нравятся ли вам миллионные орды существ, живущих на пособие. Они гадят не только возле своих домов, они гадят в своих квартирах, которые за них оплачивает ваше государство из вашего кармана. А по вечерам они выползают на улицы и смотрят в сторону огней благополучных районов, Лоутон. И ждут только малейшей возможности, чтобы… Впрочем, – Верещаев встал; полковник наблюдал за ним неотрывно, – вы сами знаете, о ком я и чего они ждут. И знаете, что нам, русским, не достать до Америки. А эти существа – рядом с вашей семьей. Вот сейчас. Именно в этот момент, когда вы сидите в этом чертовом русском подвале и пытаетесь убедить себя – нет-нет, полковник, не меня – СЕБЯ – в справедливости вашей Великой Миссии в России. А я могу и не успеть спасти вашу семью. Мы, русские, часто спасаем других, но иногда и мы опаздываем…
– Честное слово, вы сумасшедший! – крикнул полковник, вскакивая.
– Тише, не надо кричать, – сказал Верещаев. – Любой психиатр вам скажет, что с сумасшедшими надо разговаривать тихо и увещевающе. А криком – сколько бы вы ни орали – вам не заглушить своих мыслей, полковник. Пока – только о семье. Вы, американцы, редкостно несообразительны… Сядьте.
Лоутон сел – тяжело. Покрутил головой. Усмехнулся. Верещаев благожелательно произнес:
– У вас будут прогулки. С завтрашнего дня по полчаса. Правда, погода уже начинает портиться – осень. Но пока еще отличные вечера.
И вышел, тихонько насвистывая. Посмотрел на часы – ого, до «выездного совещания» у князя оставалось всего десять минут.
Надо поторопиться.
* * *
Дмитрий, Иван, Алексей и Ольгерд стояли вокруг нелепого, во все стороны выпирающего какими-то стержнями и плоскостями аппарата, около которого суетился – не подобострастно, а просто взволнованно – тощий длинный мужчина неясных лет и размытого облика. Казалось, что четверых других мужчин он не замечает.
– Он собирается начинать? – буркнул Ментило. Ярцевский спокойно ответил:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
