Какая ерунда лезет в голову, все же мозготрясение не прошло бесследно!
Не отдавая себе отчета в своих мыслях и не чуя ног, Афоня дошла по коридору до печки, огляделась – и сунула руку в большой железный ящик с растопкой и углем, стоявший тут же. Ей нужен был совок для углей... а вот и он. И кочерга стоит. Если вскоре явится слуга, которому предписано печь стеречь, он не отыщет утвари и поймет, что кто-то здесь был чужой. Но что он подумает? Что у кого-то из господ в комнатах стало холодно, и он послал слугу за растопкой.
Афоня нагребла кочергой из печи в совок, притворила дверцу и побежала по коридору снова в фехтовальный зал, чуть отворачиваясь от тлеющих углей. У совка была деревянная ручка, он не обжигал ладонь. Она понимала, что дверь Линара заперта изнутри, значит, придется поджечь комнату через окно, которое тоже выходит на галерею. Если окно плотно затворено... ну что тогда делать? Разбить его? Ох, вроде бы во всех окнах фортки есть, вдруг да окажется открытой фортка Линарова окна?
Она пролетела мимо двери, которая вела в комнату Гарольда, как вдруг оттуда раздался громкий смех, и Афоня от неожиданности едва не выронила совок. Обернулась, почти готовая увидеть своего бывшего жениха на пороге. «Брошу ему угли в лицо и удеру», – мелькнула мысль. Но нет, дверь по-прежнему заперта. Однако Гарольд смеется и с кем-то разговаривает...
Афоня не выдержала: наклонилась и приникла к замочной скважине. Совок ужасно мешал, угли могли вывалиться, и она положила его на пол. Пристроилась к скважине – и чуть не плюнула от отвращения: Гарольд, голый, стоял посреди комнаты и пил из бутылки вино, которое стекало на его шею и грудь. Гембори-старший, облаченный в длинный, до полу, тяжелый парчовый халат, стоял напротив и смотрел на племянника с выражением, которое иначе, как вожделением, назвать было нельзя. Это вожделение отяжелило его и без того тяжелые черты, а чуть тронутое морщинами лицо сделало вовсе стариковским. Видно было, что он с трудом удерживается, чтобы не броситься на Гарольда. А между тем Афоне это белое мускулистое тело со слишком длинными ногами и слишком узкими плечами казалось столь уродливым, что она с трудом сдерживала спазмы отвращения. И мигом в воспоминании всплыло другое тело, но она отогнала эту картину прочь, как лютого врага.
– Ну вот, – капризно сказал Гарольд, отрываясь от бутылки, – теперь мне жаль уезжать. Надо же, дядюшка, я и не подозревал, что вы так ловки.
– Зови меня Уильям, забудь о нашем родстве, наше родство – это любовь!
Афоня помертвела.
– Да меня ничуть не смущает это дурацкое родство, – ухмыльнулся Гарольд, – мой брат мне еще ближе по крови, чем вы, а нас это не остановило!
– Как, твой брат Чарльз тоже... – заикнулся Гембори изумленно. – А впрочем, что тут удивительного, когда-то мы с твоим отцом тоже утешали друг друга, пока интересы семьи не вынудили его жениться.
– Ну так что же вы удивляетесь? – пожал мощными плечами Гарольд. – Значит, это у нас семейное. Однако вы с отцом ловко таились! Или это все осталось в прошлом? А что, у вас в самом деле была любовь? Ну, я хочу сказать, что мы с Чарльзом занимались этим только из-за того, что оба не любим женщин. Но мне нравился совсем другой юноша, наш грум. Чарльз тоже за кем-то увивался, но ему не повезло, а я своего Джона все же заполучил! – Он довольно захохотал. – А вы были влюблены в моего отца?
– Нет, моей первой любовью стал другой, – признался Гембори. – Однако он был омерзительно нормален, и когда я подступил к нему с объяснениями, избил меня, чуть не изувечил.
– И это сошло ему с рук? – возмущенно возопил Гарольд.
– Как бы не так! – зло оскалился Гембори. – Конечно, я не мог пустить в ход кулаки, он был настоящий Геркулес, но я отомстил иначе... спустя много лет. Ты слышал, что месть – это такое блюдо, которое вкуснее всего есть остывшим? Я насладился им вполне. Я обвинил его и его жену в шпионаже, и благодаря моему анонимному посланию они угодили в тюрьму.
– Постойте! – ахнул Гарольд. – Это Сторман?! Это Сторман и его жена?! Так они на самом деле не шпионы?
– Совершенно верно, – важно кивнул Гембори.
Афоня зажала рот руками. Ей захотелось схватить совок с угольями, распахнуть дверь – и швырнуть их в лицо сэра Уильяма. Подлый бесстыдный клеветник!
– Чудная месть! Я пью за вас! – Гарольд воздел бутылку. – От души надеюсь, что родители этой омерзительной девки Атенаис сгниют в темницах Тауэра!
– Да нет, им повезло, – проворчал Гембори. – У меня не хватило доказательств, чтобы подтвердить обвинения. Думаю, они уже на свободе.
– Ого! – потрясенно воскликнул Гарольд. – Так значит, вы просто обвели Бекетова и Атенаис вокруг пальца? Значит, родителям этой девчонки ничто не угрожало?
– Ровным счетом, – огорченно кивнул Гембори. – Но погоди... Я чую запах дыма... Или мне кажется?
Афоня, которая от мгновенного облегчения вовсе обессилела, потянула носом. Да, в самом деле... запах дыма!
Она обернулась – и ахнула: под раскаленным совком затлел ковер, покрывавший пол в коридоре, и не просто затлел, а загорелся... сухой, пыльный, он стал роскошной пищей для огня, который уже добежал до середины коридора.
Гембори двинулся к двери – Афоня услышала его шаги. Схватила совок и в два прыжка оказалась в фехтовальном зале. Немедля пересекла его, вскочила на подоконник и выбралась на галерейку. И только тут, остановившись, чтобы перевести спертый от волнения дух, она возблагодарила бога за то, что очистил ее напоследок от угрызений совести. Ее отец и мать на свободе. Им ничто не угрожает! Гембори лгал! Они живы и будут жить!
Ей стало так легко и свободно, что она не чувствовала никакого зла на Гембори. Он был бессилен причинить кому-то вред... он был смешон с этой своей стариковской постыдной страстью к собственному племяннику. Он вызывал только отвращение и брезгливость, более ничего.
Однако медлить нельзя. Гембори, конечно, заметил, что ковер горит, и понял, что это произошло только что. Дай бог, если он сочтет, что виновен какой-то нерадивый слуга... но нет, он хитер, и ум его проворен! Медлить нельзя.
И тут Афоня поняла, что не ошиблась – из фехтовальной залы слышались шаги и голоса. За ней погоня. А окно открыто! Они поймут, куда побежал злоумышленник. Нельзя медлить!
Она метнулась по галерее к окну Линара. Церемониться было некогда... Сильным ударом ноги по раме она заставила створки распахнуться. Каким-то чудом стекла не вылетели, но шуму случилось много.
Впрочем, Афоня об этом не думала. Она вскочила внутрь комнаты, сильным взмахом расшвыряла по комнате угли, стараясь, чтобы часть попала на письменный стол, а часть на одежду, разбросанную по стульям. И шмыгнула в огромный платяной шкаф у стены прежде, чем проснувшийся Линар успел высунуть голову из-за полога.
