Пантелис снова занял водительское сиденье, и они двинули обратно, в сторону Лимассола. Поздно вечером Паниккос перезвонил Пантелису, и передал, что только что отвез Джорджа домой. Они посидели с Пантелисом в баре, поговорили о том, о сем, и разошлись.
Утром Дима обнаружил Джорджа за столиком у бассейна. Выбритый, насколько это было в принципе возможно, Джордж крепко пожал ему руку.
— Понырять бы еще сегодня до обеда — произнес Дима так, будто вчера ничего не случилось, а если и было, то не стоит упоминать об этом.
— Можно прокатиться к Камню Афродиты в Пафос, — предложил Джордж, — снаряжение арендуем по дороге.
— Тогда поехали — Дима загорелся и времени на сборы тратить не стал. Он усадил Джорджа за руль «Самурая» и они под одобрительные крики Пантелиса, который выскочил на балкон, отправились в путь.
— Дима! — произнес несколько извиняющимся тоном Джордж, когда они выкрутились по серпантину и выскочили на трассу.
— Что? — отозвался тот.
— Спасибо! Что я могу для тебя сделать?
— Покажи, для начала, где здесь можно нормально понырять, и попробуй как следует разогнать машину, потому что мне ползать надоело — ответил тот.
Маленький ярко-синий внедорожник весело взревел, и скрылся за холмом. Пантелис, который наблюдал за ними с балкона, романтически вздохнул, вспоминая о комиссионных, которые перечислил ему Паниккос, и спустился в бар.
35
АкраНа самое почетное место в опустевшем за время осады порту пришвартовалась большая галера. К ней немедленно были приставлены широкие, покрытые персидским ковром сходни, по которым восемь мускулистых носильщиков вынесли королевский паланкин — король Кипра Генрих II был слаб здоровьем, и неуверенно себя чувствовал в седле. Поговаривали, что он болен падучей, но правда это или нет, не знали даже магистры Верховного капитула, настолько тщательно Лузиньяны скрывали свои семейные тайны.
Военачальники, которые находились в городе, прознав о подкреплении с Кипра, собрались в порту и приветствовали короля. После рапорта, который отдал коннетабль, они присоединились к свите, и проследовали в замок, в то время как из остальных галер стали выгружаться прибывшие вместе с Генрихом воины-киприоты. После того как благородные и владетельные господа покинули набережную, из толпы зевак, словно камень из катапульты, вылетел Ставрос, и визгливо ругаясь со спускающимися солдатами, ринулся вверх по сходням. Его молодой помощник, «брат Николас», ухитрился договориться с капитанами галер, чтобы они доставили из Лимассола дополнительный провиант для Храма, а кроме того, через адмирала флота передал пизанский вексель — выручку от продажи фиников.
По ходу дела брат драпиарий выяснил, что вместе с королем прибыло около семисот человек — двести всадников и пять сотен пехоты, о чем он по возвращении в Тампль донес господину Дмитрию. Меченый Маршал вернулся в резиденцию ордена почти одновременно с ним, потому что король с трудом перенес трехдневное плавание, чувствовал себя с дороги крайне скверно, и велел не устраивать в честь своего прибытия, как того требовал обычай, большой прием.
На следующий день, распределив свои отряды по участкам стен, Генрих устроил на вершине Королевской башни военный совет. По распоряжению де Боже на нем присутствовал и Дмитрий.
Одним из первых поднявшись на верхнюю площадку, которую от случайных стрел защищали щитами сержанты королевской гвардии, Дмитрий подошел к краю, и выглянул из бойницы. На расстоянии полутора полетов арбалетной стрелы, вся равнина вокруг города была сплошь покрыта шатрами, которые стояли колышек к колышку, оставляя свободными лишь неширокие проезды. На возвышенности, как раз там, где располагалась апельсиновая роща и виноградник, принадлежащий тамплиерам, был поставлен огромный алый шатер султана. Его вход был символически открыт в сторону Акры.
Чуть дальше, за палатками, виднелись три огромных камнемета, к которым постоянно подвозили телегами камни. Вплотную ко рву, окружающему стены города, выстроились в несколько рядов лучники. Прикрытые плетеными из лозы заграждениями, они пускали стрелы в ответ на каждое шевеление защитников на стенах, не давая солдатам ни минуты передышки. Правда и арбалетчики на стенах, пользуясь преимуществом своего оружия перед луками, не прощали осаждавшим ни одной ошибки.
Камнеметы поочередно запускали огромные глыбы, целясь в башню над главными городскими воротами. Камни попадали в цель нечасто, но с каждым точным выстрелом изрядный кусок стены с грохотом обрушивался в ров, поднимая столбы брызг.
Пока на площадку забирались участники совета, он вспоминал о последних событиях. Городское ополчение, которое было собрано из оставшихся в Акре христиан, своего старшины не имело. Еще на прошлой неделе, единодушно избранный начальником гарнизона де Боже произвел смотр этому «войску». Глядя на кухонные ножи и жерди, которые заменяли их обладателям мечи и копья, он поцокал языком, а затем переподчинил их Дмитрию, который немедленно отправил не умеющую держать пеший строй толпу в распоряжение брата драпиария. Выбившийся таким образом в военачальники Ставрос чрезвычайно оживился, и не давал своим новым подчиненным головы поднять, гоняя их то на уборку помещений, то на ликвидацию последствий бомбардировки города, когда какой-нибудь шальной камень залетал в городские кварталы.
Дмитрий еще раз оглядел присутствующих и занял место за спиной де Боже.
— Что ж, Ваше величество, господа, братья, благодарю всех вас за доверие, которое вы мне оказали, избрав начальником гарнизона, — открыл совещание великий магистр, — положение наше, как вы видите, не так уж и безнадежно. Стены города крепки, блокада с моря нам не угрожает. Город неприступен, а три недели бомбардировки большого вреда не нанесли. Теперь, с прибытием подкрепления, мы вполне сможем продержаться столько, сколько необходимо для того, чтобы бедуины обчистили всех крестьян на сто лье в окрест, и вернулись в пустыню. Без главных своих сил султан Эссераф будет вынужден возвратиться в Каир не солоно хлебавши. Войско мамелюков конечно велико, но в иоле нам не опасно. Единственную угрозу представляют большие мангонелы, но с ними, я думаю, мы справимся. В результате вылазки, которую возглавил брат Дмитрий — де Боже развернулся всем корпусом, и уважительно кивнул в сторону Меченого Маршала — один из них уничтожен.
— Ну что же, — слабым голосом отозвался Генрих, — продолжайте в том же духе, мессир. Вылазки, перестрелки, и море терпения.
— Вы совершенно правы, Ваше Величество, — поддержал короля сенешаль де Гралли, который с самого момента прибытия монарха ходил за Генрихом словно тень, — после того, как башням ничто не будет угрожать, мы, получая с Кипра все необходимое, сможем подождать, пока султан не будет вынужден снять осаду. Или у кого-то есть иное мнение?
Иное мнение было у де Боже и у Дмитрия, которые неоднократно предлагали вывезти на кораблях из города всю имеющуюся в их распоряжении рыцарскую кавалерию, и навязать султану, приведшему под стены осажденного города в основном пехоту, открытый бой. Отряд в семьсот всадников мог легко рассеять силы неприятеля, если бы смог развернуться в атаку на открытом поле с твердым грунтом. Но после того, как начался сезон весенних гроз и штормов, все, кроме тамплиеров, опасаясь кораблекрушений, наотрез оказались рисковать кораблями и лошадьми.
На этом военный совет и завершился. Генрих в своем заключительном слове вскользь упомянул, что послал к Эссерафу парламентеров, и хочет лично встретиться с молодым султаном, чтобы попробовать с ним договориться о мире. Услышав об этом Дмитрий лишь ухмыльнулся про себя — Эссераф над телом своего отца и в присутствии всех визирей, эмиров, и совета имамов поклялся, что он будет носить траур до тех пор, пока не исполнит последнюю волю Калауна, и не сравняет последний оплот христиан с землей.
По оценкам де Боже, обслуга камнеметов неплохо пристрелялась, и мангонелы со дня на день должны уничтожить одну из надвратных башен, после чего начнется главный штурм. Ночные вылазки успеха не приносили. После первого удачного рейда мамелюки стали дежурить всю ночь напролет, ярко освещая подходы к лагерю, так что диверсионные отряды за три недели осады так и не смогли уничтожить оставшиеся камнеметы.
